Авангард - Карина Халле

Он приходит за мной на закате.

Дверь открывается без предупреждения, и он заполняет проём, как всегда — слишком большой для этого пространства, с такой мощной аурой, что одна комната не может его вместить. Но сейчас всё ещё хуже — на нём костюм.

Полный комплект тактической брони, тёмный и зловещий — форма, которую он надевает, когда становится Авангардом, Героем Америки, символом всего, во что эта страна хочет верить.

Символ лжи.

— Вставай, — говорит он. Его голос пустой, глаза безжизненные.

— Куда мы идём? — осторожно спрашиваю я.

— На крышу.

Кровь стынет в жилах. Неужели он ведёт меня за пределы дома?

Он не объясняет. Не рассказывает. Просто стоит в дверном проёме, ждёт, и я внезапно понимаю, что что-то изменилось. Что-то в нём вырвалось на свободу, и я вот-вот узнаю, что происходит, когда он перестаёт сдерживаться.

Я поднимаюсь на ноги, которые, кажется, вот-вот подкосятся.

— Мне нужно надеть штаны… — говорю я, протягивая руку.

— Неважно, — отвечает он так резко, что это почти больно. — Шевелись.

Я двигаюсь.

Он идёт за мной через пентхаус, и я остро ощущаю его присутствие за спиной. Шуршание костюма при движении. Тепло, исходящее от его тела, несмотря на кевларовую броню. Он может схватить меня в любой момент. Может сломать шею прежде, чем я пойму, что происходит.

Но он ведёт меня к лифту, положив руку на плечо — не нежно, не грубо, просто держит. Напоминание о том, что я принадлежу ему, и иду туда, куда он ведёт.

Двери лифта открываются. Мы заходим внутрь.

Он нажимает кнопку.

Поездка занимает секунды. Один этаж. Двери едва закрываются, прежде чем открываются снова, и когда я выхожу, ветер ударяет меня, как кулак.

Мы в сотнях футов над землёй, и ноябрьский воздух настолько суров, что глаза слезятся, а ветер хлещет волосы по лицу. Внизу раскинулся город — как сверкающий ковер из огней и жизни, и у меня возникает искушение закричать о помощи, хотя никто не услышит, а он, вероятно, остановит меня прежде, чем я открою рот.

Он выходит следом за мной, и двери лифта закрываются с таким грохотом, что у меня внутри все сжимается.

— Знаешь, что я понял прошлой ночью? — его голос спокойный, почти равнодушный. — После того, как ты попыталась сбежать. После того, как я стоял в том коридоре, трясясь как мальчишка.

Я могу только хватать холодный воздух, пытаясь успокоить сердце, готовое выпрыгнуть из груди.

Он проходит мимо меня к краю крыши, и мне приходится следовать за ним, вздрагивая от каждого шага босых ног по холодному бетону. Мимо вентиляционных установок. Мимо пустой площадки для летающей машины — Дэнни, видимо, где-то в другом месте. Он ведёт меня к низкой стене, отделяющей крышу от бездны.

— Я понял, что задавал неправильные вопросы, — он поворачивается ко мне, и его глаза ещё более пустые, чем раньше, словно кто-то вынул всё человеческое и оставил лишь машину для убийства. — Я спрашивал о том, что ты знаешь. О твоих докладах, о том, на кого ты работаешь.

Ветер воет вокруг нас, я дрожу всем телом.

— Но это не то, что мне действительно нужно знать, правда? — он приближается, а я отступаю — но перегородка уже касается бёдер, и это единственное, что держит меня от падения, и отступать больше некуда. — То, что мне нужно знать, гораздо проще.

— Что? — шепчу я едва слышно.

Он наклоняется, его лицо в нескольких дюймах от моего, и его голос становится тихим и ужасающим:

— Дай мне хорошую причину оставить тебя в живых.

Его рука смыкается на моём предплечье.

— Нет, Нейт! — я пытаюсь отступить, но он уже движется, уже поднимает меня над перегородкой, словно я ничего не вешу. И вот я уже стою на узком карнизе, где между мной и падением только его рука на моём предплечье.

— Знаешь, что там? — спрашивает он почти любезно. — Внизу?

Я не могу ответить. Не могу дышать. Ветер воет вокруг нас, а я вижу только улицу далеко внизу, крошечные машины, точки людей, похожих на муравьёв. Кажется, я вот-вот потеряю сознание — зрение затуманивается, и это заставляет меня дрожать ещё сильнее.

— Бетон, — продолжает он. — Это фундамент нашего прекрасного города. И с такой высоты удар будет подобен столкновению с кирпичной стеной на предельной скорости. Каждая кость в твоём теле разлетится на осколки. Органы разорвутся. Ты умрёшь прежде, чем успеешь это почувствовать.

Я пытаюсь сказать «пожалуйста», но слова выходят невнятные, сердце колотится в горле, глаза закатываются от головокружения и паники.

Его рука покидает моё предплечье.

Вместо этого она смыкается на моём горле.

И он поднимает меня.

Мои ноги отрываются от карниза.

Колени болтаются над пустотой.

Единственное, что держит меня в живых — его хватка на горле, достаточно сильная, чтобы затруднить дыхание.

— Я могу сломать тебе шею прямо сейчас, — говорит он тихим, почти задумчивым голосом. — Чуть сильнее надавив. Буду смотреть, как гаснет свет в твоих глазах. Брошу тело и позволю гравитации сделать остальное.

Я царапаю его запястье, но это всё равно что скрести по стали. Костюм. Его сила. Я проигрываю по всем параметрам.

Всегда проигрывала.

— Но это было бы слишком просто, — его хватка меняется, и я хватаю ртом воздух. — Я бы предпочёл увидеть, как ты падаешь. Дать тебе время подумать по пути вниз. О том, что ты сделала. О всей лжи. О том, каково это — знать, что ты умираешь.

Слезы струятся по моему лицу — от ветра, от страха, пожирающего меня заживо, от всего. Город внизу размывается в полосы света.

— Итак, вот что произойдёт, — его лицо появляется в фокусе, и я вижу, как сквозь пустоту пробивается что-то ещё — отчаяние. — Я задам тебе один вопрос. И если ты не ответишь, если солжёшь, если увильнёшь, если ещё хоть раз, блять, промолчишь, я отпущу.

Я едва слышу его сквозь ветер и грохот собственного сердца в ушах.

— Что-то из этого было настоящим? — спрашивает он с болью в голосе.

Вопрос повисает между нами.

После всего — допросов, молчания, насилия и секса, бесконечной изматывающей борьбы — он не спрашивает имён, информации или оперативных деталей.

Он спрашивает, любила ли я его.

И я не могу солгать. Не сейчас, когда смерть зияет подо мной, его глаза впиваются в мои, а ужасный груз всего, что я сделала, давит на грудь.

— Да, — выдавливаю я, горло горит от его ладони. — Это было настоящим. Ты был настоящим. Единственное настоящее, что у меня когда-либо