Авангард - Карина Халле

раскрыто. Это означало бы, что ты узнал правду о том, кто я на самом деле, а значит, с тобой нужно было бы… разобраться. Никаких свидетелей не должно быть, тем более в лице американского супергероя.

— Это пиздец какой-то.

— Знаю.

Значит, она заботилась. Значит, не всё было фальшивкой. Значит, хотя что-то между нами было настоящим. Но где же триумф в этом? Где оправдание? Всё, что я чувствую — это усталость. Гнев. Мне так чертовски одиноко, что я едва могу дышать. Потому что даже если бы она была честна со мной, даже если бы у нее были ко мне чувства, мы никогда не сможем вернуться к тому, что было. Эта дверь захлопнулась, как тюремная решетка.

— Ты мне снишься, — слышу я себя. — Каждую ночь. Монтана, то, как ты смотрела на меня, будто я чего-то стою. А потом я просыпаюсь и вспоминаю, кто ты, и хочу… — я останавливаюсь. Мои руки дрожат. — Я не знаю, хочу ли убить тебя или удержать. И я не знаю, что хуже. Оба варианта — это пули, заряженные болью.

Её рука касается моего предплечья.

Я вздрагиваю, но не отстраняюсь.

— Нейт.

— Пожалуйста, — мой голос ломается. — Не произноси моё имя так. Я даже не знаю, кто ты на самом деле. И всё между нами было фальшью.

— Я же говорила тебе. Не всё.

— Говорила. Но как я должен в это верить сейчас?

Она приближается. Достаточно близко, чтобы я мог почувствовать запах мыла после душа, ощутить тепло её тела через тонкий хлопок рубашки.

— Ты не должен, — тихо говорит она. — Ты не должен верить ни единому моему слову. Это разумно. Так и надо. Это то, чему тебя учили. — Её рука скользит вверх по моей руке, через плечо, останавливаясь у моей челюсти. — Но с каких пор мы оба поступали разумно?

Я с трудом сглатываю.

— Это плохая идея, — мне удаётся произнести, но я не отстраняюсь от её прикосновения. Скорее наоборот, я наклоняюсь к нему.

— Худшая, — её слова нежны.

— Ты моя пленница.

— Я в курсе.

— Я должен ненавидеть тебя.

— Так ты ненавидишь?

Вопрос повисает в воздухе между нами.

Я не отвечаю словами.

Я целую её так, будто пытаюсь наказать за каждую ложь.

Мои руки сжимают её волосы, и я притягиваю её губы к своим без всякой нежности, которую проявлял раньше.

Она ахает, и этот звук идёт прямо к моему члену.

— Это ничего не значит, — рычу я у её рта.

— Я знаю.

— И это не значит, что я прощаю тебя.

Она отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом, и то, что я вижу в них, заставляет мою грудь сжиматься. Я не вижу страха, и нет никакого расчёта. Только жар, голод и что-то сырое, открытое и обнажённое.

— Я не прошу тебя простить меня, — говорит она. — Я прошу тебя трахнуть меня.

Боже.

Я толкаю её обратно на матрас и оказываюсь сверху, прижимая её. Она выглядит такой изящной и маленькой подо мной, но теперь я знаю правду — она совсем не такая.

— Это то, чего ты хочешь? — я тяну футболку вверх по её бёдрам, мои руки грубо касаются её кожи. — Ты хочешь трахнуть человека, который держит тебя в плену? Того самого человека, которого ты так легко предала, человека, который может убить тебя голыми руками?

— Да. — Без колебаний. Без дрожи. Только этот устойчивый взгляд и быстрое поднятие и опускание её груди. — Боже помоги мне, да.

Я стягиваю футболку через её голову, и она полностью обнажена. Её тело одновременно знакомо и чуждо — я знаю каждую веснушку на её загорелой коже, но теперь я вижу её по-другому. Не как женщину, которую я любил, а как оружие, которым её обучали быть.

От обоих версий у меня член твердеет сильнее.

— Повернись.

Она подчиняется, и я прижимаю её лицом в матрас, положив руку на заднюю часть её шеи, удерживая её. Она могла бы сопротивляться — я видел, как она сражается, видел, на что она способна — но не делает этого. Она просто лежит, тяжело дыша, и ждёт.

Может быть, даже доверяет.

Но дело не в доверии. Дело во власти. В контроле. В том, чтобы вернуть то, что она у меня украла.

Одной рукой я снимаю с себя одежду, а другой продолжаю удерживать Мию за шею, не давая пошевелиться. Когда я заканчиваю, провожу другой рукой по её спине, по ягодицам, потом между ними, раздвигая их.

— Ты этого хочешь? — пристраиваюсь у ее входа, чувствуя, какая она влажная, какая готовая, независимо от того, что она ответит. — Скажи это. Ты же знаешь, мне нужно это услышать.

— Я хочу этого.

— Скажи «пожалуйста», маленькая убийца.

Пауза. Затем она тихо произносит:

— Пожалуйста.

Я резко вхожу в неё.

Она вскрикивает — от боли или удовольствия, а может, и от того, и от другого, — но я не даю ей времени прийти в себя. Я трахаю её жестко и быстро, наказывая каждым толчком, не убирая руки с её шеи и всем весом прижимая её к матрасу. Её жар сводит меня с ума, её стенки сжимают меня всё сильнее, и, как бы я ни старался отстраниться, у меня не получается. С каждым толчком из меня вырывается стон, словно он исходит откуда-то ещё.

И она принимает это. Она принимает всё. Её руки сжимают простыню, тело выгибается подо мной, и она издает звуки, которые будут преследовать меня до конца жизни.

— Ты этого хотела? — наклоняюсь к ее уху, не сбавляя темпа. — Чтобы я вошел в тебя еще раз, прежде чем…

— Заткнись, — её голос срывается. — Просто заткнись и…

Я хватаю ее за волосы и дергаю голову назад, меняя угол проникновения, и она кричит.

— Не указывай мне, что делать, — я уже близко, слишком близко, слишком напряжен, все эти дни напряжение нарастало, чтобы выплеснуться в этот момент, все эти эмоции, весь этот гнев… — Ты больше не имеешь права приказывать. Не имеешь права…

Она кончает.

Я чувствую это — сжатие и пульсацию вокруг моего члена, дрожь, проходящую сквозь всё её тело, — и это увлекает меня за грань следом за ней. Я вхожу до самого основания и изливаюсь в неё, перед глазами вспыхивают звёзды, пальцы непроизвольно сжимаются на её шее, пока где-то в глубине сознания голос не вопит «сильно, слишком сильно» — и я заставляю себя разжать хватку.

Мы падаем друг на друга.

Долгое мгновение слышно лишь наше сбитое дыхание. Тело всё ещё гудит, и послеоргазменная