Безумная Ведьма - Элизабет Кэйтр

Эсфирь поднимается со стула, оборачиваясь на Изекиль и Равелию. И, хотя, лица обеих девушек не пылают особенным восторгом, они верят. Верят уверенности, сквозившей во всём воинственном виде.

Верховная не успевает моргнуть, как оказывается в крепких объятиях своей ведьмы. Тепло окутывает с головой.

— Обещай, что вернёшься живой и невредимой, — шепчет та. — Ещё одного раза я не переживу.

— Я постараюсь, — Эсфирь несмело обнимает её в ответ.

— Ты пообещаешь, а не постараешься, — недовольно протягивает Изи.

— Эй, а ты чего в стороне стоишь? Ну-ка, иди сюда, — Рави на секунду разрывает объятия, чтобы вернуться в них уже с бухтящей и отпирающейся Изекиль.

— Я что похожа на ту, кому так нужны тупые объятия? — ворчит та.

— По крайней мере, ты не одна недовольная, — поддерживает её Эсфирь.

— Заткнитесь, а то задушу! — с напускной серьёзностью произносит Равелия, покрепче стискивая девушек.

Стоя в собственных покоях, в тёплых, практически прощальных, объятиях подруг, Эсфирь понимает: она действительно сделает всё, чтобы вернуться к ним. Слишком много поставлено на кон, слишком много уже проиграно.

Эсфирь прикрывает глаза, слушая размеренное дыхание Изи и Равелии. Кажется, она не могла никогда в жизни даже мечтать о таком. Она – холодная, убегающая ото всех, закрывающаяся на каждом шагу – обрела тепло. Если раньше ей казалось, что единственный выход спасти семью – это отдалиться, то теперь это потеряло всякий смысл. Когда она отдалилась, когда решила обмануть весь мир нежити и глотать собственную боль на каждом шагу – тогда она потеряла Брайтона. Отдаление не привело ни к чему, кроме скорби, бесконечной боли на сердце и осколкам собственной гордости. Никто не заверял и не обещал, что быть вместе с семьёй, значит, оградить их от бед. Но если Эсфирь могла собрать как можно больше тёплых моментов и убаюкать их в собственной памяти; если она могла быть с ними на протяжении тяжёлого пути и не причинять им боль – значит, она сделает это. Больше никаких отдалений, холодности и нарочитой отстранённости. Теперь она намеренна спасать близких, будучи их неотъемлемой частью, а не сердечной болью.

И чтобы не случилось сегодня ночью – Эсфирь будет знать, ради кого борется.

Ей есть ради кого держаться.

24

Она не чувствует себя уверенно. Демон всё раздери, не чувствует!

Вокруг снуёт нежить: альвы, никсы, сильфы саламы. Все они перемешались меж собой, создавая уникальный коктейль из склизкого предательства, облепляющего глотку и мешающего сглотнуть.

Эсфирь подносит бокал с амброзией к губам, придирчиво оглядывая собственную голубоватую кожу. От Верховной ведьмы в ней осталось только величие и непокорность, что не спрятать и не замуровать никакими чарами.

Она стояла у колонны, наблюдая за безудержными плясками со стороны. Музыка не прекращалась ни на секунду, увлекая сознание мрачными мотивами скрипки. От сверкающего элегантностью и лощеностью тронного зала ничего не осталось. Тьма превратила Лазуритовую залу в дьявольскую пещеру и с гордостью восседала на троне, скалясь улыбкой Кристайн Дайаны Дивуар.

Эсфирь ловит себя на мысли, что Кристайн заслужила такую жизнь: быть марионеткой в лапах древней сущности, не иметь шанса на спокойный вздох, на свободу действий, на... Видара. Кажется, синоним такой жизни – «жестокость», только Эсфирь плевать. Она бы даже смогла показать, что такое настоящая жестокость. Жаль, что Тьма, а вместе с ней и сосуд, по уговору принадлежали Видару. Очень жаль. Ведьма могла бы истязать её так, что у Тьмы даже не осталось бы сил жалеть о задуманных и сделанных ужасах.

К слову, блестящего генерала Тьмы не было. Зато Тимор, словно коршун, кружил над гостями, справляясь о самочувствии и выполняя роль радушного хозяина. Эсфирь ждала, когда же он соизволит заметить её – никсийскую герцогиню, что так несправедливо скрашивала вечер гадкой амброзией.

Тяжёлые двери тронной залы медленно открываются. Ведьме хватает восхищённых выдохов женской половины, чтобы понять, кто именно вошел в тронную залу. Краем глаза Эффи замечает, как Тьма с нетерпением и удовольствием водит плечиками.

Он делает шаг, и музыка резко затихает. Воздух наполняется раскалённой тревожностью, ловко восполняющей мрачные мелодии. Эсфирь заторможено моргает, пытаясь найти в Видаре хотя бы каплю от того альва, которого она знает и знала. Попытки напрасны. Тот, кто вальяжной походкой, несмотря на хромоту, шествовал к трону – был другим. Ведьма резко понимает, что ей никогда не доводилось видеть Кровавого Короля во всём величии. Она довольствовалась теми крупицами, которые Видар и его Поверенные позволяли рассмотреть. Но теперь... Теперь она, наконец, узнала ту сторону, которую он являл крайне редко, благодаря которой его сторонились и боялись. Он оголил сущность до предательского нерва, а Эсфирь оказалась полностью обезоружена и беспомощна перед ним, с ужасом понимая, что выполнит любой приказ короля. Не потому что боится, не потому что слабее, Хаос, нет. Потому что она уважает его силу, ярость, ненависть. Потому что она по уши и бесповоротно влюблена в монстра, к созданию окончательной версии которого приложила руки.

Видар идёт медленно, плохо скрывая хромоту в левой ноге. На правом плече гордо сидит Идрис, цепко осматривая глазёнками гостей.

Истинный Король оказался крайне непривычно одет (для Эсфирь), но, судя по всему, именно так подобало статусу лучшего убийцы Тьмы. Кожаные сапоги, брюки и рубашка, закатанная до локтя, портупеи из-под холодного оружия, поселившегося под рёбрами – исключительно чёрные. Эффи могла поклясться, что на каждой из пуговиц выбит герб Первой Тэрры – чёрная лилия в ветвях терновника.

Видар больше не прятал татуировок, как и не скрывал шрамов на лице от недавней пытки. Волосы снова окрасились в цвет перьев её фамильяра. Ведьма прячет довольную ухмылку в бокале. Конечно же, трусиха Тьма не позволит ему блистать напоминанием об её слабости. Конечно же, она приложит максимум усилий, дабы показать всем – он принадлежит ей. Только на плече «её игрушки» сидел внушительных размеров ворон Верховной ведьмы, Королевы Истинного Гнева.

За ним следят настороженно. Затаив дыхание. Будто каждый шаг – выстрел в голову. И он упивается этим чувством. Выпивает страх каждого здесь, в призрачной надежде испить и страх самой Тьмы.

Видар останавливается у трона, безразлично мазнув взглядом по самозванке, а затем едва заметно склоняет голову, в знак уважения. Звон битого стекла отражается со всех сторон.

— Он разбил