Травница и витязь - Виктория Богачева

Вечеслав давно ломал голову, как подступиться к свадебному обряду и когда назначить день. Но стоило услышать, что встречать весну они будут в Новом граде, — и всё встало на свои места. Он понял вдруг: их жизнь с Мстиславой должна начаться именно тогда.

В тот самый день, когда умрёт зима и родится весна*.

Весь город кипел, словно повешенный над костром котёл. На торгу было не протолкнуться, приехали заморские купцы. Продавали меха, копчёную рыбу, воск и мёд, мечи и кольчуги, яркие ткани и редкие стеклянные бусы. Женщины выбирали украшения и утварь, мужики торговались за коней, а ребятишки вертелись возле лотков с пряниками и сушёными яблоками. Повсюду слышались крики зазывал, гулкий смех и громкие пересуды — словно весь Новый град обратился в один огромный улей.

Люди толпились у прилавков, спорили, смеялись, примеряли покупки. На помосте скоморохи били в бубны и плясали, дразня толпу песнями.

А за стенами на широком поле шли приготовления к вечерним кострам. С утра девушки пекли караваи, лепёшки и блины, чтобы угостить родных и соседей, а хозяйки выставляли квас, сбитень и хмельной мёд. На середину поля свозили охапки дров, складывали их в огромные костры выше человеческого роста. Там же возвышалось чучело зимы: в длинной холщовой рубахе, с намазанным углём лицом, набитое соломой. Вечером его с песнями и смехом предадут огню.

Толпа мужей и кметей уже собралась у площадки для кулачного боя. Дружинники и простые мужики сходились грудь на грудь, толкались, валялись в снегу и снова вставали, а рядом гудела толпа, подзадоривая своих. Молодёжь кричала, женщины хохотали, дети визжали и кидались снежками — воздух звенел от веселья.

Провожать зиму и встречать весну вышел весь Новый град: от мала до велика, кроме стариков да детей. Важнее и радостнее праздника не бывало, ведь в этот день начиналась новая жизнь.

Вечером поле за городом гудело ещё громче, чем днём. Костры ярко горели, роняя искры в тёмное небо, и казалось, что там, над головами, тоже пылает огонь. Пахло дымом, свежим хлебом, мёдом и жареным мясом. Мужи по-прежнему мерялись силой, кто-то бил в бубны, скоморохи скакали меж толпы, и девичьи песни, звонкие и протяжные, перекликались с людским гомоном.

Вечеслав стоял рядом с княжичем и всё чаще ловил себя на том, что почти не слышит чужих разговоров. Он не сводил взгляда с Мстиславы: та стояла среди женщин, недалеко от Рогнеды Некрасовны. На ней был тёмный плащ, подбитый мехом, а лицо освещалось огнём так, что щёки казались ещё румянее, глаза — ещё ярче. Она улыбалась, и Вечеслав не знал, билось ли его сердце от хмеля, или оттого, что мир вдруг сузился до этой улыбки.

Когда он шагнул в сторону, Крутояр, до того увлечённый беседой, вдруг повернулся к нему.

— Я приду, — неслышно выдохнул.

Кто-то должен был ночью охранять от зла клеть, которую Вечеслав попросил холопов да чернавок подготовить. И княжич, согласившись, оказал ему великую честь.

Путь до Мстиславы занял отчего-то куда больше времени, чем думал Вячко.

Прямо как в жизни.

Он шёл и боялся только одного: что она его не поймёт. Что не пойдёт с ним, испугается. А он не хотел её пугать.

Но и ждать дольше не было мочи. Сколько уж и так ждал.

Ему показалось, Мстислава не услышала — почувствовала его шаги, потому что в какой-то момент прервала звонкое пение и отвернулась от костра, чуть отошла, и там на вытоптанной тропинке они встретились. Её глаза ярко вспыхнули на побледневшем лице, и Вечеслав подивился про себя, что когда-то называл их колючими и холодными. Нынче они обжигали его сильнее пламени костров.

Он хотел заговорить, но не успел, потому что Мстислава шагнула к нему и сама взяла за руку. И позволила увести себя с поляны, подальше от празднества и шумной толпы. Вечеслав повёл невесту через людское море, и никто не остановил их, даже не окликнул: песни, пляски и звонкие голоса были лучшей завесой.

Ближе к воротам его дожидался холоп, держа под уздцы коня. Если и подивилась, Мстислава ничего не сказала. Вечеслав помог ей забраться в седло, а когда сам вскочил следом и обнял её за стан и почувствовал, как под его рукой бьётся её сердце, то закрыл глаза. Этот миг он хотел сохранить в памяти на всю жизнь.

— Держись, — выдохнул ей в убрус, который скрывал волосы.

И подумал, что уже очень скоро сделает то, что снилось ночами: снимет его с её головы, увидит, сильно ли отросли тёмные пряди, зароется в них лицом, вдохнёт запах...

Они мчались вперёд, и Мстислава прижималась к нему всем телом, и он ощущал, как её тепло проникало в него, словно она прорастала в его груди корнями, и уже не выдернуть, не выкорчевать.

Во двор наместника Стемида пробрались тайком, словно тати. Сняв Мстиславу с коня, Вечеслав, крепко взяв за руку, провёл её в тёплую клеть, которую подготовили для них слуги. Она доверчиво шла за ним, и это скручивало его нутро в жестокий болезненный узел.

Он вдруг подумал, что отсечёт себе руку, если хоть раз предаст её доверие.

Мстислава не сдержала изумлённого возгласа, когда жених подхватил её на руки у двери и внёс в клеть, переступив порог с правой ноги. Вечеслав бережно опустил невесту, и она вдруг смутилась: впервые они остались вдвоём, без посторонних взглядов и людского гула. Хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Он коснулся её щёки — осторожно, как тронул бы драгоценность.

— Теперь ты моя, — выдохнул он. — И я — твой.

Мстислава встретила его взгляд и кивнула. В этом кивке было всё: согласие, доверие, готовность идти за ним куда угодно.

Он снял с её плеч плащ и положил на скамью. Руки у него дрожали, но не от страха, а от силы чувств, что переполняли его. Он не знал, как об этом говорить, и слова были бы лишними.

Мстислава чуть отстранилась, с любопытством осматривая клеть: в углах висели сорока соболей, скамьи были укрыты мехами, чтобы жить молодым в тепле и достатке. В углу стоял сноп, а под лавкой прятался мешочек с хмелем — чтоб жизнь была весёлая и светлая.

Она подошла к лавке и погладила пушистую шкуру, а Вечеслав снял с пояса меч. Клинок тускло сверкнул в отблеске лучины, и он положил его рукоятью к их ложу, а остриём к двери.