Приручая Серафину - Джиджи Стикс

— Зачем?

— Чтобы он дожил до этого, — отвечает она.

Любопытство вливает в меня новую силу. Я никогда не видел ее такой счастливой и беззаботной. Иду за ней в одних боксерах, все еще не понимая, что меня ждет.

Самсон Капелло лежит в ванне, вода окрашена в бледно-красный. Из одного закрытого глаза торчит рукоять скальпеля, второй широко раскрыт в немом ужасе. Грудь иссечена глубокими бороздами, сквозь некоторые проглядывают мышцы и сухожилия.

— И прежде чем начнешь ворчать, я не трогала его член руками, — говорит она. — Только ножом и вилкой.

Мозгу требуется пара секунд, чтобы понять: те куски мяса, что плавают в красной воде, это его яйца и то, что осталось от полусгнившего члена. «Жутко» — слишком мягкое слово. Это сцена с ее рисунков.

Хриплые вдохи заполняют ванную, иногда прерываясь стоном. Я искренне впечатлен, что она умудрилась удержать его на этом свете.

Она превзошла себя.

Жужжание фена вырывает меня из задумчивости. Поворачиваюсь, Серафина стоит над ним, в руке фен, подключенный к розетке.

Мои глаза округляются.

— Ты что...

Она бросает фен в ванну.

Тело Самсона дергается, красная вода брызжет на ее красивый халат, потом замирает.

Она поворачивается ко мне, улыбаясь.

— Я же говорила!

— Что именно?

— Ты сказал, что история про мужика, которого я поджарила в ванне, полная херня, — поясняет она. — Теперь, когда доказательство перед тобой, пора извиняться.

Взгляд мечется по ванной. Смартфон на раковине, чтобы вода лучше проводила ток, металлический скальпель в глазу, еще один проводник, пустые пачки соли на полу. Она специально искала способ усилить проводимость, лишь бы доказать свою правоту.

Мое сердце раздувается от гордости. Она изучает, как оттачивать свое ремесло.

— Иди сюда, — говорю я.

Она подходит, подбородок гордо поднят, в глазах триумф.

Я притягиваю ее к груди.

— Ты идеальна именно такая. Никогда не меняйся.

— И?

— И прости меня.

Серафина приподнимается на цыпочках и целует меня в губы.

— Я тоже тебя люблю.

ГЛАВА 76

СЕРАФИНА

СПУСТЯ НЕДЕЛЮ

Следующие несколько дней я ухаживаю за Лероем, заставляю пить таблетки и сидеть смирно, пока меняю повязки на ранах. Он делает вид, что моя суета его раздражает, но блеск в глазах выдает, что ему нравится, когда я такая заботливая.

Между едой и ванной мы спим. Сейчас я прижалась к его боку, перебросив руку через грудь. Полуденное солнце льется через стеклянные двери коттеджа, заливая теплым светом выбеленные стены.

Я обвожу кончиками пальцев рельеф его груди, наслаждаясь тем, как она поднимается и опускается в такт дыханию. Кожа под ладонью горячая, и я замираю, ощущая медленный стук сердца. Вены под кожей все еще красивы, но все те фантазии о крови Лероя исчезли. Я больше не могу представить ничего настолько ужасного.

Лерой был прав. Семья — это не всегда про кровь. Это верность, любовь, жертва и доверие. Он убил двух своих ближайших друзей, чтобы защитить меня, и это стерло все мои сомнения.

Слов не хватит, чтобы выразить, как я жалею, что вонзила ему нож в живот, и я собираюсь потратить остаток жизни, чтобы он ни на секунду не усомнился в моей любви.

Лерой простил меня и сказал, что я не отошла от шока после нескольких открытий. Самсон жив, смерть мамы ложь, как и та постоянная видеотрансляция с истощенным Габриэлем, которую мне показывали.

Перед смертью Самсон признался, что человек в темной комнате вообще не был моим братом, а просто наркоманом, который был на него похож. Самсон теперь покоится по кусочкам благодаря Дону и его бригаде уборщиков, но у меня осталась другая дилемма.

Мама и Габриэль.

Лерой шевелится подо мной, открывает глаза. Пальцы скользят в мои волосы, по коже головы пробегает дрожь. Я утыкаюсь носом ему в шею и притворяюсь спящей.

— Хватит отключаться каждый раз, когда я пытаюсь заговорить о твоей семье, — говорит он.

Я издаю храп. Он слегка шлепает меня по ягодицам.

— Эй! — я тычу его пальцем в ребра, он вздрагивает.

— Блядь, — рычит он.

Я поднимаю голову и хмурюсь: — Рана?

Его лицо говорит, что он не хочет меня расстраивать, но я знаю, что больно. Пальцы сами тянутся к повязке, которую, наверное, пора менять.

Он перехватывает мою руку.

— Ты пожертвовала всем, чтобы снова увидеть Габриэля. Теперь у тебя наконец есть шанс.

Я сглатываю и крепко зажмуриваюсь. Это не я. Я не трусиха. Встретиться с Габриэлем и мамой не то же самое, что выслеживать человека, которого нужно убить. Я так долго держала их на пьедестале, бесконечно думала, как спасти или отомстить, и все, через что прошла, оказалось напрасным.

Как смотреть в глаза тому, что они оба живы-здоровы и жили своей жизнью без меня? Как, черт возьми, рассказать им обо всем, что я сделала, во что превратилась? Как встретиться с ними, зная, что они оставили меня гнить в том подвале?

Каждый день Лерой поднимает тему семьи, и каждый день я отмахиваюсь. Он твердит, что Габриэль считал меня мертвой и все эти годы оплакивал. Лерой становится все настойчивее, а это верный признак, что он идет на поправку.

Он гладит меня по спине.

— Я не буду тебя заставлять, если ты не готова.

Я приоткрываю глаз и тону в его теплых карих глазах, разглядывая все оттенки. Орех в центре, корица по краям и черные лучики, расходящиеся от зрачка. Внешнее кольцо темно-янтарное, из крошечных искр, которые будто переливаются при свете.

— Серафина?

Его ладонь ложится мне на щеку, большой палец скользит по скуле. Тепло его руки напоминает, что мне больше никогда не придется сталкиваться с демонами в одиночку.

— Ладно, — выдыхаю я.

— Ладно… что?

— Поехали.

Через несколько часов Лерой паркуется у идеального двухэтажного дома мамы и Габриэля. Солнце висит низко, тени ложатся длинными полосами на безупречно подстриженный газон и белые штакетники, которыми обнесен каждый участок. Внутри все переворачивается, и сглатываю ком горечи, что они жили в такой идиллии, пока я гнила в подвале.

Габриэль все равно отдал печень. Дважды.

Эти ублюдки вживляли мне чип под кожу, но тело в целом оставили нетронутым. Про Габриэля того же не скажешь. Пока Лерой спал, я прочитала статью о том, почему вторую донорскую печень