Младший сын - Илона Якимова

той мере, в какой позволял случай, обменяв ее руку — да, дорого! — на большую власть для того, чтоб заботиться о большем числе слабых. Я ли грешен? Я ли неправ? Или ты считаешь, что она счастлива в доме твоей матери — в одиночестве и отверженная?

— Я считаю, что следовало предоставить ей выбор.

— О, она сделает выбор. И, поскольку женщина она умная, сделает выбор верный — между благополучием своего ребенка и его неблагополучием. Я дал ей возможность послужить Господу по ее женской природе, плодя и размножая чада в новом браке. Скорбь не плодоносна, плодоносна только новая жизнь. А продавать можно и нужно всех, Джон.

— Всех?

— Всех. Особенно тех, кого любишь. Для их и своего блага.

— Да разве ж вы, Джеймс, любили когда-нибудь⁈

Он взглянул на меня так, как я того и заслуживал, шестнадцатилетний слепой юнец. И урок его мне не нужно было повторять дважды.

Они просто сдали ее.

Они ее сдали.

Всевышний Боже славный, освети тьму сердца моего и дай мне истинную веру, ясную надежду и совершенную любовь, разумение и познание, Господи, чтобы исполнил я Твое святое и истинное призвание.

78

Шотландия, Ист-Лотиан, замок Хейлс, апрель 1514

Кованая воротная решетка замка Хейлс поползла вверх. Я ощущал этот звук телесно — дрожью неприятия по хребту. Еще прежде, чем мы пересекли ров по подъездному мосту, я знал, что делать. Если только у меня будет хоть знак, хоть намек, что брак ей не по душе, уж я расстрою его. Но Агнесс не дала мне такой возможности. Единственный раз в жизни она дала мне возможность ее защитить, но, увы, не тогда.

Леди-мать стояла посреди двора.

Вокруг нее кипела жизнь Хейлса — того Хейлса, какого больше нет и не будет — клубились кони, люди, слуги, вилланы, рейдеры, поварята и швеи бежали через двор по ее поручениям, летели ввысь голуби с башни Горлэя, и белая пена их крыльев смешивалась с облаком, набегающим на Тайн, отражающимся в воде… Если не знать о тех бурях, что пронеслись над нами, о наших потерях, как легко, как жадно можно было бы обмануться! Картина эта безжалостно вернула меня на шесть лет назад, в пору раннего отрочества, в ту осень, когда начались мои скитания духа и тела. Еще мгновенье — и я оглянулся бы, уверенный, что не Хоумы за моей спиной приближаются к Хейлсу, но добытая мною кабанья туша, и Адам… конечно, Адам, живой — за правым моим плечом. И только одно жестоко разбивало иллюзию, возвращая меня в настоящее — черное платье Маргарет Хепберн, отныне всегда только черное платье.

Никогда не стоит оглядываться назад, даже если сердце побуждает к этому слишком сильно. За правым моим плечом всю жизнь стоит пустота, демона за левым я приручил.

Леди-мать обернулась на шум рейдерской партии, вкатывающейся во двор. И каково же стало у нее лицо, когда она увидела меня, облаченного в дублет покойного мужа!

Мы нашли младшую графиню Босуэлл в холле. Агнесс Хепберн, грациозная и хладнокровная, также вся в черном, как и свекровь, за исключением еле видной над воротом платья горловины сорочки, сидела в кресле возле камина — камина, теперь не содержащего огня — и глядела с огромным вниманием в тот пустой камин. На звук шагов она не шевельнулась, полная королевским презрением к смертным. И чуть вздрогнула только, когда Хоум окликнул ее. То был досадливый жест человека, отозванного от молитвы либо вырванного из сна. Но и не посмотрела на него, словно по звуку шагов понимая прежнюю докуку:

— Опять вы.

Алекс неловко поклонился. В присутствии Агнесс он терял ровно половину гонора, видеть такое было непривычно.

— Как поживают Кэт Стирлинг и ваши дочери?

— Насколько мне известно, неплохо. Но я хотел говорить не о них, но о нас.

— Лорд Хоум, — она отвела глаза от пустого камина и поглядела на него прямо, насмешливо. — Нет никаких «нас». И даст Бог, как можно дольше не будет.

— Чем я вам так немил, госпожа графиня?

— Немилы? — она отвернулась обратно к камину. — Не больше, чем любой другой, драгоценный лорд-казначей. Не меньше, чем любой другой.

Я не мог дольше переносить ее пустой взгляд, нецеремонно сдвинул широкоплечего Хоума и выступил вперед:

— Позвольте, кузен… Поговорите со мной, сестрица?

Тут только тень оживления показалась в ее лице, но скоро погасла:

— А, это вы, Джон. Да, конечно. Если угодно.

Уитсом воспользовался моментом, чтоб обсудить дело с леди-матерью без нашего присутствия, Хоум с неудовольствием отступил, мы остались одни. Ну, как одни… посреди огромного, опустевшего без всех умерших холла Хейлса, под знаменами с нашими гербами, меж сновавших через зал слуг и девчонок леди-матери. Агнесс смотрела на меня столь же пусто, как до того смотрела в камин, я не знал, с чего начать. Сказать ли: «мы продали вас, сестра, за место лорда-казначея и безопасность третьего графа?». Складка губ у нее была такая, словно она знала и так. Я глядел на родинку над верхней губой и понимал — пропадаю, даже теперь, когда большее, что я ощущал — сочувствие.

Невыносимо было видеть ее такой. Что с ней стало за несколько зимних месяцев? А я ведь помнил еще лесную фею, королеву из-под холма, взлетевшую в небо в руках моего брата…

О чем наиболее теплом я мог заговорить, чтоб снова пробудить ее к жизни? О ребенке, конечно. Хотя мне не было тогда ровно никакого дела до ребенка, разве что — как до идеи, которую следовало воплотить впоследствии.

— Как поживает наш граф?

— Спросите об этом вашу мать, милорд епископ.

Зря понадеялся на былую близость общения. Если я и научился говорить с рейдерами за эти два месяца, то навык говорить с женщиной — да еще с любимой женщиной — явно утратил. Она заметила мое смущение, ей тоже стало неловко:

— Я в бешенстве, — призналась без околичностей. — Я была там дважды. Вы знаете. И вот он… он совсем забыл меня. Мой сын! Кормилица ему ближе, чем я!

— Он еще мал и вспомнит.

— О да. Если ему разрешат. Ваши братья, ваш кузен Уитсом, ваш дед… вы сами! Кем вы растите его? Почему отнимаете у моей любви? Кто дал вам право⁈

Ох, некстати она обратила ко мне упреки! Ко мне-то,