Младший сын - Илона Якимова

— Это право крови, Агнесс. Вы не сможете защитить его. Мы — сможем.

— От чего защитите? — она смотрела в упор. — От того, чтобы он вырос человеком? Рядом со мной — живым человеком, а не… А не одним из вас?

И снова в точку. И ответить нечем. Бьет без промаха, почище рейдеров Лиддесдейла.

— От завистливого соседского глаза. От ушлых младших кузенов. От неслучайной случайности, из каких состоит жизнь наследника, богатого по праву рождения. Вы правда не понимаете? Лорд Александр Хоум, который был здесь вот только что… Это может и не иметь значения, но… Он знает, где ребенок.

— Откуда⁈

— Проследил. Вероятно, вы были неосторожны, сестрица.

Агнесс закрыла лицо руками. Сгорая от чувств самых противоречивых, неловко я прикоснулся к ее плечу:

— Не думаю, что стоит серьезно печалиться. Алекс никогда не был расчетливым подлецом… это первое. И второе, — я улыбнулся своим мыслям, — это же старый Джон! Не завидую я Хоуму, ежели он перейдет дорожку приору Сент-Эндрюса.

Знал ли я, насколько в точку попаду со своим пророчеством? Сказал ведь, не задумываясь, только чтобы утешить ее. Ну, хорошо, знал. Но, в конце концов, каждый сам кузнец своего счастья, и никто не заставлял Алекса связаться с легатом Форманом.

— Если есть хоть малейшая угроза благополучию Патрика со стороны этого человека…

— Ее нет. Пока есть мы — я, Уилл и Патрик. Да, и Патрик тоже, — в ответ на ее горький взгляд. — Однако Хоум просил вашей руки, сестрица.

— Я знаю, — и сказала то, что разрушило мои ожидания, но одновременно лишило необходимости сражаться с целым светом. — Значит, если он знает — у меня нет выбора. Я выйду за него. Вы ведь об этом хотите спросить? Не хочу. Но выйду.

Меня обожгло.

В мыслях моих еще роились безумные слова, высказанные Уоту: снять сан, бежать с ней от целого света, взять ее себе, жениться… но сейчас, вблизи Агнесс, я смотрел и думал: как я могу подвергнуть ее подобной жизни, бесчестью, позору, нищете? Что я могу ей дать? Ничего, ничего… В десять лет я искал того, что значит быть мужчиной. Быть мужчиной значит и то, чтобы защитить свою женщину. Даже если она не твоя. Защитить от самого себя в том числе. Мои горячечные планы разрушили бы ее жизнь, уже разрушенную однажды. Но больно было немыслимо. А чего я от нее ожидал, в самом деле? Она, как и сказал Уитсом, женщина умная. Единственная возможность, которая позволит сохранить не любовь ее (не было и нет этой любви, глупец), но дружбу — быть с ней откровенным. Честным.

Она продолжала:

— Да, я почти решилась. Но всякий раз, как вижу его, я… мне… я думаю: почему он выжил? Почему не стало Адама? За что⁈

Чувства, подобные моим в точности.

— Грешно роптать на волю Божью, дорогая Агнесс.

Сколько раз я говорил страждущим то, во что не верил сам? Mea maxima culpa. Сколько раз я говорил страждущим то, что хотел бы услышать сам — услышать и прочувствовать?

— Или вы никогда не роптали?

Какой огненный, проницающий в самое сердце взгляд, зеленое пламя!

— Как же. Вместе с вами роптал, сестра. Мой грех.

И — о вас, сестра. О том, что вы не моя. Мой смертный, непростительный грех. И какой же сладкий вдобавок!

— Вот. Вы понимаете. Как же мне теперь принять его сердцем, этого человека⁈

Мне опять нечего было ответить. Дорогой я изучил его довольно. Кузен не был подлецом, но и благородство, истинное благородство духа, было ему несвойственно. Он был ярок, этакий фазан. Он был скор на решение и никогда наперед не думал, чем закончится приключение — последующая эпопея с герцогом Олбани вполне это подтвердила. Он хотел всего и сразу, жадно жрал жизнь, но не мог насытиться. Типично для выживших. По правде, единственное, в чем и я мог его упрекнуть — почему он уцелел, почему Адама не стало? Мне нечего было ей ответить, поэтому и спросил прямо:

— Добром ли вы идете в этот брак?

— Я пошла бы в любой брак, не только в этот, лишь бы избавиться от лицемерного надзора вашей матери, лишившей меня ребенка.

Понимает.

— За то, чтобы освободиться от нее, я заплачу единственным, что теперь можно выгодно продать, раз есть покупатель. Собою. И горите огнем вы, Хепберны, вы все… кроме моего сына. И… вас. Вас мне упрекнуть не в чем.

Это по недосмотру, чуть было не ответил я.

— Однако я ожидала, что мне дадут хотя бы оплакать. Хотя бы приличным сроком помянуть. Но и этого — должной памяти — мне не дано, что ж… я стану плакать молча, пока жива. Я стану улыбаться — тоже лицемерно. Разумеется, я пойду за Хоума, потому что мне что за Хоума, что в Тайн — почти одинаково. У меня здесь нет ничего, и у меня вообще ничего нет. Я — Иов.

Уподобила себя мужчине, какова дерзость. Я начинал понимать, за что ее любил Адам, видя теперь, во время скорби и вдовства — дух не только дерзкий, но несгибаемый. О нет, она не Руфь, такая не приляжет на постель кротко погреть ноги господину. Незаконнорожденная, Агнесс происходила от королей, от Плантагенетов и Стюартов. И кровь горела в ней клеймом гордыни на челе — особенность как редкая у женщины, так и недолимо привлекательная для человека, подобного мне. Стало быть, ее уговаривать мне не надо, но надо сразиться с матерью так, чтоб бегство Агнесс из-под нашего крова стало возможным — чтоб Хоум не потерял в деньгах с ее вдовьей частью, с приданым.

— Но не Руфь, — подтвердил вслух. — Я сделаю так, сестра, что вам не нужно будет жаловаться на нас хотя бы в денежной доле.

Но думала она совсем не об этом:

— Мне все равно. Этот, если хочет меня, возьмет и так. Главное, что он должен знать: у меня есть право приезжать в Сент-Эндрюс, когда захочу. Закрепите это в контракте.

Посмотрела на меня в упор, встала, махнула юбками, вышла. Черная тень былой королевы холма.

На контракт Алекс согласился легко.

— Пишите, мне не жаль, коли это порадует мою жену.