Младший сын - Илона Якимова

францисканцев, так, может быть, благословите меня на снятие сана? Как добрый христианин, я должен принять и поддержать обобранную вами и разлученную с сыном вдову моего брата, даже если это будет стоить мне спасения души. Так учит и ветхий Завет, кстати сказать…

— Что?

— Придется, конечно, получать диспенсацию…

Только невероятное потрясение мешало леди-матери сказать мне там же, что никакая диспенсация в нашем случае не поможет. Она была так ошеломлена тем, что слышала, что почти не понимала, что именно слышит:

— Что ты сказал, Джон⁈

— Я выкраду ее из Хейлса и возьму себе в постель, если вы предпочитаете такой способ обеспечить будущее своей невестке и младшему сыну. Но есть путь и проще — все же выделить ей столько, сколько удовлетворит Хоума. Вот чистый лист. Пишите своей рукой, а я продиктую. Что выбираете, леди?

У меня накопилось достаточное количество ее секретов. У нее — знание моей изнанки, моих слабостей. Оборет ли слон кита? Кит в моем лице оборол. Я понял это по тому ужасу, который отразился в ее глазах — материнская любовь сыграла с Маргарет Гордон Хепберн злейшую шутку, она верила мне сейчас куда больше, чем верил себе я сам. И что особенно ее ужасало — не осталось в живых никого, ни отца, ни брата, кто бы смог обуздать меня. Она сама выпустила на волю моих демонов, и вот повержена. Ведь поистине неблагословенной рукой управлять нельзя.

— Пишите.

— Не буду.

Я улыбнулся:

— Вам нужен скандал в семье, леди? Пишите и ставьте печать.

Покойный лорд-адмирал, проведший все годы брака в постоянном противоборстве с супругой, вероятно, гордился бы мной, хотя я сам собой сейчас определенно не гордился.

— Если бы Мардж…

И по тому, как она вздрогнула помимо воли, понял, что попал в рану, столь же глубокую, как моя.

— Если бы Мардж осталась жива. И родила вашего второго внука. А Арчибальд Дуглас, напротив, лег на Флоддене…

— Сослагательного наклонения в Божьей воле не существует, Джон.

— А Дугласы отказали бы ей во вдовьей части, неужели вы не стали бы негодовать, не протянули бы руку помощи?

— Тогда это было бы семейное дело, Джон. Теперь — нет.

— Это и теперь семейное дело! Она — мать вашего старшего внука от старшего сына, мать наследника рода. Проводите ее достойно. Я не потерплю, чтобы память моего брата маралась вашей скупостью.

— Не потерпишь настолько, что разденешься сам, лишь бы пришлая ушла в шелках? Ох, Джон.

Земля и люди — к дьяволу, точней, пусть достаются Агнесс. Я священник, мне ничего не нужно. Я отрекаюсь от мирской жадности стяжания. Пусть то будет мой свадебный дар, дар моей любви, о которой она не узнает. Мать словно слышала мои мысли:

— Я не отдам ей земли.

— Отдайте деньги. Имея землю, деньги мы наживем.

— Неужели ты думаешь, я не знаю, что у тебя на уме — это у тебя-то! Пока я жива, ты не подойдешь близко к оскверненному телу этой женщины. Можешь быть покоен, я сумею вывести тебя на чистую воду.

— Что ж в ней за скверна, кроме той, какой довольно у прочих?

— Но среди нас нет незаконнорожденных!

Ну да, кроме Адама и Евы. Господь Бог, помнится, так и не признался в своем отцовстве, а Ева так и вообще дочь своему супругу, даром, что не от чресел, а от ребра.

— Зато среди нас стяжатели, клятвопреступники и убийцы…

— И совесть тебе позволяет так говорить со мной⁈

— Позволяет. Со стыдом, с совестью у меня туго, леди. Я же Хепберн.

— Я породила чудовище… и почему не позволила твоему отцу убить тебя? Все бы лучше, чем слышать это бесстыдство.

— Потому что любите меня, матушка, хоть никогда и не признаетесь в том.

— Зато ты бессовестно признаешься в постыдной страсти к этой мерзавке.

— Хотите, чтоб ее здесь не стало? Отдайте ей мою долю. Вы же хотите этого!

— Ты дьявол, Джон.

Тут я улыбнулся:

— Не льстите, леди. Я, как вы утверждали некогда, сын своего отца. И вас. Ничего особенного, кроме соединенной крови Хепбернов и Гордонов, а также неблагословенной руки.

— А также Стюартов.

— И Стюартов, будь они неладны. Пишите, матушка. Пишите.

Она торговалась со мной за каждую крону, за каждую марку так, как только может торговаться не дочь принцессы, но дочь горца. Но я был внук горца и приграничного рейдера, и я победил. Поле битвы осталось за мной. Но не такова была леди-мать, чтоб спустить мне подобное поведение безнаказанно, не нацелив вслед парфянскую стрелу в больное:

— И еще. Сними это, Джон. Тебе не идет цвет. Если уж так хочется иметь от отца на память, кроме шрама, еще и дублет, я велю подогнать тебе пару синих.

Но эта моя рана уже зажила. Больше никто не коснется меня упоминанием о нашем с ним сходстве.

80

В холле шел иной разговор, намного более дружеский, во всяком случае, между мужчинами, когда я вошел к ним, как Цезарь, как триумфатор.

Я протянул бумагу. Хоум переменился в лице, глаза его загорелись.

— Вот, — сказал он, — это другое дело.

— Как тебе удалось? — изумился Уитсом.

— Шантажом, — от накатившей на меня усталости я был предельно честен. — Но сверх того — ничего. Это последнее слово нашей матери.

— Не стану спрашивать, чем же ты угрожал…

— Вот уж точно не надо.

— Пригласите мою будущую жену!

Три возгласа раздались одновременно, камин Хейлса наконец растапливали к вечеру, оранжевое пламя закусывало края осиновых поленьев, шипело, потрескивало, плевалось. Господи, когда же я смогу уже отдохнуть от Хейлса — и от Хепбернов? Пусть здесь все вертится без меня. Как же я устал.

С этой мыслью я шагнул к дверям, полагая, что могу уйти, но столкнулся лицом к лицу с леди, вступившей в холл. И не мог смотреть в лицо, сгорая от стыда — не только за себя, за всех нас. За то, что она не нашла здесь не только семьи и дома, но простого сочувствия. И прошел бы к выходу, если б Агнесс, уже миновав, вдруг не окликнула, не повернув ко мне головы:

— Останьтесь, ваше преосвященство…

Ваше прео… кто? Как назвала она меня? Я остановился как вкопанный.

— Джон, я