Младший сын - Илона Якимова

изгонялась ничем. Ни проповедью Франца, ни дорогами в холмах, проложенными под моросящим дождем, ни путами кровной вражды, ни каждодневной опасностью. Я был неодинок на этом пути. Христос ведь явился, обречен в своей любви к сынам человеческим, и знал это, я же был обречен в любви к женщине — и сосуд греха любил едва ли не больше самого греха. Я бесился дней десять, прежде чем понял, чего мне недоставало. Исповеди.

Душа имеет свойство переполняться, а, переполненная, загнивать. Последний раз я исповедовался Францу по обычаю, принятому среди францисканцев, когда те вне монастыря, но исповедоваться ему не было трудом души. Настоящая исповедь Францу осуществлялась с клинком в руке, но именно этого мне сейчас и не хотелось. Я нес на себе грех двойного убийства от самой Пасхи, не имея возможности облегчить ношу. Незаключенный на Девяти камнях, но сбывшийся договор бурлил внутри меня гнилой кровью. И я отправился в Джедбург.

82

Шотландия, Средняя марка, Джедбург, май 1514

Церковь Девы Марии Джедбургского аббатства августинцев плыла над городком на гребне холма, словно корабль, рвущийся вперед на волне, возносящийся в небеса. Так казалось мне, видевшему корабли только на миниатюрах и маргиналиях. У кормчего обители, аббата Джона Линна, были руки мастерового.

— Добро, милорд, что на сей раз явились вы без штандартов, — первыми же словами сказал он мне. — Скромность — оно более пристало сынам Божьим пред лицем Его.

Францисканцы занимались просвещением, августинцы же — спасением души, что понятно было с первого слова. Разница между ним и отцом Джейми была как меж небом и землею. Мы беседовали в зале капитула, где резьба низких, толстых колонн напоминала о коре заморских деревьев, сам же зал вмещал более сотни монахов, мы были в самом сердце монастыря… Настоятель решал дела, выслушивал взаимные обвинения и налагал послушание. Аббаты и оставались здесь навечно, в зале капитула, захороненные под полом, безымянные — в том случае, если братия сочтет покойного достойным подобной чести. На юго-восток выходили огромные амбары и кладовые, тут же были обогревальни — где в холодное время года стояли жаровни для бродяг и неимущих, чтоб те не погибли от обморожения, уснув в канаве. Как скромен был «Светоч» по сравнению с этим царством покоя! Тридцать лет назад аббат Томас Крэнстон воздвиг башню. С колоколен вид открывался головокружительный, но чего-то не хватало. Одуряюще пахли дамасские розы на дворе. Шестнадцатиколонный неф церкви, арки нижнего яруса выставлены триста пятьдесят лет назад, те, что над ними — на сто лет позже. В крипте уже почти четыреста лет покоится саркофаг моего тезки, епископа Глазго. В Джедбурге меряли время столетиями, «Светоч» был бесконечно юн в сравнении с этим архитектурным чудовищем. «Светоч» и зачах быстро, как младенец от горячки, не пережив первых петухов, пущенных Реформацией.

Джон Линн снимал с меня взором мерку на место в склепе августинцев, не иначе, словно скверно разглядел при первой встрече:

— Слыхал я, вы прижились в Хермитейдже. Вот уж не место для спасения человеку вашего сана и вдобавок добродетельному.

Два года прошло с того времени, как Линн был избран аббатом джедбурских августинцев, и нравы, которые наблюдал он в монастыре и в городе, не радовали его. «Вскормленный» в обители, он видел своих монахов насквозь и еще на фут в пол под ними. Если братия надеялись на послабление, избрав своего, то просчитались — за них взялась железная рука урожденного приграничника. И он, как многие, как отец Джейми, полагал унизительным для себя и негодным пастве, что мальчишку возвысили до епископата. Как будто сильные не грешат еще и сильнее слабых. Но я-то уже научился держать язык за зубами:

— Потому я и хочу очиститься. Душа моя жаждет покоя. Вы позволите навещать обитель время от времени?

— Как я могу отказать?

Сумасбродный распущенный малый, читал я в его неприязненном взоре, да еще и в светском наряде. Нет, здесь мне не рады.

— Желаете исповедоваться, милорд Джон?

— Это покамест терпит, отец Джон. Покажите скрипторий.

Душа моя жаждала покоя, а что для установления его придумали лучше книг? Я выбрал житие святого Франциска, а также Августина «О граде Божьем против язычников» и «О различных вопросах к Симплициану», желая освежить в памяти толкование первородного греха. Ведь есть что-то неясное во мне, толкающее к убийствам и блуду, удвоенное варварским крещением, уж не получил ли я тем крещением двойную дозу Адамова греха? Если я волей своей слаб и не могу уклониться от соблазна, призовем на помощь отцов Церкви. Ничто так не проясняло мне рассудок тогда, как необходимость разбирать путаные речи Августина. Теперь-то, к исходу лет, я взял за правило принимать Блаженного, как иные принимают поэзию — за красоту звучания строк. Все проходит, пройдет и это. Я сидел над манускриптами и до того момента, как на колокольне пробили шестой монастырский час, и после, когда уже у страноприимного дома обители начали громко изнывать парни из своры, сопровождавшие меня в Джедбург. Но я нашел слова, говорившие обо мне, хоть не у Августина, но у Апостола Павла . Когда же пришла заповедь, грех ожил, а я умер; и заповедь, бывшая в жизнь, оказалась мне в смерть. Ибо грех, взяв повод от заповеди, обманул меня, и убил ею.

Грех меня обманул.

Тонзуру в обители мне обновили, а душу — нет. Вышел я с бо́льшим числом вопросов, чем вошел, хоть и с позволением посещать скрипторий. Церковь Троицы, стоящая за рекой, еще старше аббатства — башенка колокольни слева от входа и чудесные каменные розы фасадов, сквозь которые свет заливал, дробясь, плиты пола внутри. Отца Брайана я застал на заднем дворе, где он полол сорняки у каменных надгробий покойных священников, и свистнул своим, чтоб занесли в дом священника масло, солонину, ячмень.

— Не торопился ты, однако, с приездом, мальчик.

— Хлопотная весна выдалась.

— Не у тебя одного. Что нового в Долине? Слыхал я, ты справился?

— С чем?

— Да с Пасхальной службой же.

Мне казалось, мои сомнения в том, стоит ли служить Пасху для убийц, были век назад. С тех пор я и сам стал убийцей.

— Мне бы исповедаться, отец Брайан…

Он протяжно закашлялся в бороду, хмыкнул, как мне показалось, скрывая улыбку:

— А иного никого не нашел, сокол, поверить душу? Ведь из обители едешь.

— Там некому.

— Что ж… проходи. Но прежде