Младший сын - Илона Якимова

— А разве можно так?

— Только так и можно.

Я все-таки рассказал ему — и это не походило на исповедь — про все, свалившееся на нас в ту весну. Он только покачивал головой в исповедальне — не видя, я чувствовал это — потом прервал на середине, толкнул дверцу, повел за собой:

— Тебе нужно поесть. Договоришь после.

В шестнадцать и порридж на воде кажется роскошным обедом, ежели не ел ничего с утра.

— Что Мэттьюс? — спросил он, словно прочтя мои мысли. — Все-таки перестал варить белок?

Кликнул мальчишку, велел погреть для меня эль, сам же удовольствовался темным горьким отваром трав, кипевшим в котелке на жаровне.

— Выпей, — сказал, когда пряный запах меда ударил мне в лицо вместе с теплом из чарки. — Теперь договаривай.

Это помогло. Согрело и прояснило.

— И я видел, видел ее там, на Эскдейле. Как раз когда убил первого. Что это могло быть, отец Брайан? Вы здесь полвека души окармливате…

— Я и вырос здесь, и родился.

— Вы же знаете, что это⁈

— Я знаю только, что это твое испытание, Джон. И не ходи больше на Девять камней. Дьявол или холмы морочат тебя — сказать трудно, но тебе там не место. Там, на Девяти, когда-то убили колдуна Сулиса — его же собственные люди. А убили его из-за той, кого он прежде замучил сам.

До того, как он договорил, я уже знал, что услышу.

— Да, ее ты и видел, если иная ведьма не наврала. Ее здесь все знают, это покойная Элис, дочь мельника. Мельница стояла на Уайтропском ручье, когда тот был полноводен, лет двести назад. Правда, как говорят у нас, кто увидал тень Элис, тот не жилец. Но ты не выглядишь слабым.

— И как мне теперь об этом думать? Выходит, с ней я заключил договор?

— Холмы обморочили тебя, думай об этом так. Но это пройдет. Забудется. Брат твой жив, и будет жив много лет не смертью невинных, но твоими молитвами и Господней волей. Ни одному творению холмов, злому ли, доброму ли, не одолеть слова Господа нашего. А Он нас уже простил. И я Его именем прощаю. Ступай и не греши, мальчик.

— А епитимия?

— В Хермитейдже тебе не надобно епитимии. Сумеешь сохранить сердце — значит, оплатил грех.

Отцы церкви не помогли. Никогда не мог принять того концепта, что тело есть враг. Потому что всякий в власти своей имеет врага, то есть тело, через которое грешит. Посему блажен тот раб, который этого врага, преданного в его власть, всегда держит плененным и мудро его остерегается; потому что пока он так поступает, никакой другой враг, видимый и невидимый, не сможет ему повредить. Негоже спорить с отцами Церкви, но все отцы когда-то были детьми, и они ошибались. Тело есть слабая сторона в Господнем творении, это верно, тело есть болевая точка, через которую подобрался Враг, тело безусловно ущербно, однако оно не есть враг само по себе. Единственные слова, близкие тут мне — мудро остерегаться. Это самое и я делал всю свою жизнь, кроме касания к одному-единственному телу, ради которого рискнул бы спасением души. Но хуже было то, что желал я теперь и самое душу, увидев так близко в час ее слабости. Потому и остерегался. Потому и вернулся на Границу, когда бы мог остаться в Хейлсе или двинуться в Эдинбург после свадьбы Хоума — я не хотел оставаться в Ист-Лотиане так близко от женщины, которую я люблю. Я хотел свободы — в том числе, от жара тела, от пут своего греха. Бог любит свободу. Где Дух Господень, там свобода, говорит апостол. Именно свобода, а не необходимость, является фундаментальной основой бытия. Всю жизнь я искал свободы, чтобы иметь возможность быть.

Я знал наставления святого Франциска наизусть. Будем все остерегаться весьма и все члены наши да сохраним в чистоте, ибо говорит Господь: «Кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем»; и апостол: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святаго Духа?» Итак, кто разорит храм Божий, того покарает Бог. Я бежал именно от того, чтоб не прелюбодействовать с ней в сердце своем, ибо именно этим был грешен не первый год. Не мог не смотреть на нее с вожделением. Почему же я уповал, что Господь пощадит разоренный храм моего духа?

Поглядите, слепцы, вы обмануты врагами вашими — плотью, миром и диаволом, — ибо телу сладко совершать грех и горько служить Богу, ибо, по слову Господа из Евангелия, все пороки и грехи из сердца человеческого рождаются и исходят. И ничего из того, чем обладаете в этом мире, не будет в будущем. Не будет, я знал это, но тем не менее люто желал обладать. Но я еще выиграю эту битву с самим собой.

Целомудрие возвышает душу, делает человека человеком. Вообще любое воздержание — от сна, от пищи — прибавляет духовной силы, что уж тут говорить о воздержании телесном. Отринув мирское, просветляешься. Отринув телесное — возносишься при жизни. Я научился ценить наслаждение, открытое избранным — ограничивать себя, ибо на ограничение собственной натуры способны лишь сильные люди. Ограничение сна в дни пребывания в обители давало мне видения, сравнимые с мистическим откровением первых святых. Ограничение пищи я вообще не замечал — пост был для меня легок всегда, даже и в юности. Рассеянно озирая окрестности пути, покачиваясь в седле, я думал о том, что и не помню, когда прикасался к женскому телу, и пусть так будет и впредь. Женщина — вот для меня самое сложное. Но та, кто была моей душевной болезнью, теперь замужем за другим — язва закроется не сегодня, так завтра. В конце концов, единственная любовь, которой может мужчина посвятить свою жизнь без остатка — любовь к Господу.

Человек — прелюбопытнейшая тварь Божья, из чего угодно умеющая извлечь преимущество избранности. Отсюда я заключаю, что первейшим грехом из всех является все-таки гордыня. Гордыня и подвела меня тот день, ровно как и первочеловека в его саду.

Парней я отправил прямо домой, в Караульню. Тащиться с обозом ячменя, железа и черного пороха, священных столпов нашего существования, было скучно, я рассеянно велел оставить меня в покое, пришпорив коня. Галлоуэй всхрапнул, но понес леском. Видит Бог, я не искал