Младший сын - Илона Якимова

на чем стоит мир Долины и враждующих племен в ней. О христианстве тут и не слышали, кровная месть почиталась в высший закон. Мы и должны свершить высший закон, не закон Христа, нравится нам то или нет.

— Каждого из тех, кто пойдет с тобой, Уилл, я лично на ремни порежу тем самым Гилберта ножом — если что не так…

— Нет, — наш средний ухмыльнулся слишком узнаваемо. — Этого, братец, ты за столом не ори. Рановато будет.

Уилл Хепберн, громко спроваженный Патриком и мною, отправился на охоту за дикой свиньей на третьей декаде июня.

85

Шотландия, Средняя марка, Джедбург, июнь 1514

Весь июнь я засевал ее поле, все глубже погружаясь в пучину греха. Ибо не должно любить в женщине тело, не любя также и душу. Но Господь позабыл вложить ее ей. А мою ровно вынули и выпустили прочь, освободившееся место утяжелив крепкой похотью, огнем чресл, не утихающим никогда. Я был болен ее ртом, острыми сосками грудей, встававшими от единого прикосновения, щелью между ног, ведущей в преисподнюю — когда Хепберн не может залить жажду убийства кровью, он заливает семенем доступное лоно. Мужественность смеялась надо мной, зайдя со слабой стороны. На Троицу я спросил:

— Поедешь со мной в Эдинбург?

О чем я думал тогда? И чем я думал? Чем собирался заняться с ней в Эдинбурге, кроме понятного-то?

Но она посмотрела на меня снисходительно, как на младенца:

— Да разве ж я успею? И потом, ты же убьешь меня не поздней Дня Пресвятого Сердца — того, кого вы, бедные, зовете Господом нашим, а сами пьете кровь и едите тело его… Убей меня, Джон!

— Ты… в уме ли?

— Но у тебя же не будет не стыда, ни страха по твоему крещению, а я спасусь, распятая тобой, разве нет?

— Молчи. Ты не понимаешь, что несешь. Лучше целуй меня.

— Здесь?

— Ниже, — и она взяла ниже.

И как же точно взяла.

На третьей декаде июня я разве что не ночевал в аббатстве. Отец Джон Линн как-то в те дни обронил в трапезной:

— Вы юны, милорд епископ, для сана, который избрал вас. Вам следует блюсти себя крепко.

«Исповедь» Августина я не прочел и до половины, обнаружив однажды на пюпитре в скриптории, где обычно оставлял книгу, того самого Иоганна Нидера, открытого на цитате, которую знал и так. Выезжая из аббатства обратно в Долину, еще замедлил я было свернуть знакомой дорогой, когда на Аббатском мосту через Джед, обернувшись, мельком, увидал вдруг старого знакомого, какого обыскались мы по Спорным землям, но быстро он канул толпу, юркнул на задворки, пока я соображал. И бросившиеся за ним парни вернулись ни с чем.

Или мне померещилось?

Франц ругательски ругал меня, гоняя по холму Дамы новым приемом, но думал я только о том, как вернуться в Джедбург, и повалить, и войти.

Джедбург той поры был мал. Да, впрочем, он за эти годы не сильно вырос — захолустное место, кормящееся вокруг и около обители, да еще вокруг и около ярмарки, конных торгов со скачками. Галлоуэев на продажу сгоняли с окрестных тридцати миль, аббатство закупало овец — в собственные стада. На окраине города, в паре миль от церкви Троицы, стоял постоялый двор — два этажа покосившегося строеньица, в первом из них подавали эль, хлеб, ветчину. Вот и все развлечения не в базарный день. Дома — плетенки из ивняка, обмазанные глиной, каменных на весь город разве пяток найдется, один из них — дом бургомистра, там же тюрьма и пыточная городского палача. Сколько раз я проезжал под узкими оконцами этого узилища — не упомню. Воров, конокрадов и рейдеров, взятых с поличным, вешали на раскидистом дубе за городской чертой либо топили в Джеде, хороня на пустыре, за перекрестком. Слава Господу, нечистоты кучами на главной улице не лежали, не то, что в Хауике, но коровам случалось пастись, если сорвут привязь на заднем дворе. По воскресным дням горожане, черти, практиковались в лучной стрельбе, во владении «щеколдами» либо гоняли хендба вместо того, чтоб прийти на службу — мы с отцом Брайаном видели в церкви только женщин и детей, а из парней разве немощных да тех, кто назначил здесь свидания своим любезным. Этих как раз отцу Брайану приходилось выгонять из исповедальни, занятых там тем, чем обычно я занимался у Псалмопевцев. Как ни смотри, а сан дает свои преимущества, попробовал бы кто выгнать из исповедальни меня. Извлеченную из потайного укрытия парочку отец Брайан частил на все корки, как умеет только старый приграничный священник. Девица — уже не девица — прятала лицо в передник, изображая слезы. От женщины всегда ожидают покаяния, когда провинились оба, эта же кривлялась с явным притворством. А парень — тот откровенно веселился. Угроза не допустить к исповеди не проняла, тогда отец Брайан рявкнул ей:

— Еще раз увижу тебя с этим бездельником, Кэтрин, венчать не стану, хоть сама Дева Мария явись за тебя просить — так и живите всю жизнь по договору, рожайте ублюдков!

Тень понимания мелькнула в глазах девицы, она внезапно посуровела. Они ушли.

— Зимой-то еще хуже, набивается их в церковь, как кроликов, по углам, и ну плодиться да размножаться, — пояснил он мне. — Единственное нелюдное, теплое здание в городе — аббат выделяет дрова.

Это да, в обогревальнях при монастыре не помилуешься.

— И вот что делать с ними, отец Брайан?

Он только махнул рукой:

— А что ты с ними сделаешь? Дети беззакония, зачатые во грехе.

«От меня никто не хочет детей». Разве можно хотеть детей от греха своего? И это не тот грех, он уже не первороден, он — твой собственный.

Мир говорил со мной, но я не слышал его знамений.

— Вы, милорд Джон, вольны, конечно, проделывать по двадцать миль в Долину туда и обратно во всякий день, дело молодое, однако отчего бы вам не остановиться тут, у нас? — однажды спросил меня отец Линн.

Хорошо так спросил, внимательно.

Августин, Франциск, апостол Павел, Екклесиаст. Не почитать ли еще и доминиканца Крамера? У августинцев наличествовала и та книга.

Я никогда не верил в ведьм как таковых. Но холмы в этих местах сильны, чего стоит только история Сулиса, да и сам я видел… что? До сих пор у меня нет ответа, правда,