Младший сын - Илона Якимова

Предложение резонное. Да только вот о чем станешь ты толковать, если я вновь доверюсь, уже тебе… нет, хочешь сделать хорошо — делай сам.

— Энтони, ты здесь местный, не я. Было такое, чтобы Уолтер Скотт завалил соседа прямо своими руками на своей земле?

— До Флоддена не упомню, — отвечал он, подумав.

— Вот. И теперь не станет, не захочет к лорду-хранителю под раздачу попасть. Кроме того, на мне… благословение.

Назовем это так. Неблагословенная рука всегда, всегда мыслится благословением для семьи, на благо которой проводится варварский обряд. Другое дело, что для носителя этот жребий весьма тяжел — и как для христианина, и как для воина.

Тернбулл кивнул, согласился глубокомысленно:

— Вон оно что! Тогда конечно. Против джеддарта Вне-закона — огонь, сухой и юркий, и на мечах мастер, однако с благословением ему не тягаться. То-то удивится, наверное.

Уот не удивился. Да мы и ехали, не скрываясь, и понятно было, к кому срываются то тут, то там караульные. Мы ехали не воевать, не для кровной резни, не коптить рыбку в тине — не в тех находились силах, и это, как ни странно, придавало мне спокойствия и расслабленности, столь нужных в бою. Ворота барнекина Бранксхольма разошлись с такой поспешностью, с какой не расходятся щучьи челюсти на рыбью мелочь — а после сомкнулись у нас за спиной.

Хозяин дома наблюдал за приезжими с крыльца. После мне говорили, что менялись вокруг Уолтера времена и дома, но только сам он почти никогда не менял сей наблюдательный пункт, расположенный выгодно выше плоскости двора.

— Какие люди… — протянул он, сделав навстречу ровно два небольших шага. — Что же, добро пожаловать. Да ты, я смотрю, в полной сбруе!

Взгляд его не без удовольствия задержался на епископском штандарте. Должно быть, прикидывал, сколько получится выручить, если спороть да продать золотое шитье.

— Мы не застали тебя врасплох, Уолтер?

Передернул плечами:

— В этом лесу застать кого-нибудь врасплох могу только я сам. Сходите, выпьем по чарочке.

Сойдя с седла, пересекая двор, поднимаясь на крыльцо крепкого бастла, краем глаза заметил я, что Поскакун буквально мановением пальца, кивком головы рассеивает следом за собой по двору гонцов, караульных из своры, и самым крайним к воротам стоял именно шустрый Уклейка.

И Уот заметил тоже. Усмехнулся, но ничего не сказал.

88

Тогда еще в его хозяйстве не водилось безвкусной серебряной солонки на четырех оленьих ногах. Хотя не исключаю, что и украл он ее примерно в те поры, собираясь жениться, желая произвести впечатление на родителей супруги. В наших краях хорошо ограбленные сассенахи — вот лучшая рекомендация жениху, куда надежнее имеющихся к свадьбе наличных денег. Ибо деньги кончаются, но сассенахи вечны, благослови Господь их неизбежно наполняющуюся мошну.

— Что ж, ты в Джедбург? — начал он разговор, когда принесли пирог с мелкой дичью и эль. — Дал крюка меня навестить? Вот поступок доброго соседа. Хвалю! А этот сыр удался, ну-ка, отрежь себе на пробу.

Сыр и впрямь был дивный, острый, с мягким привкусом овечьего молока. Я ел и раздумывал, подбирая просыпающиеся крошки, с какого приема начал бы Франц. Будет верней всего, если нанести удар в незащищенную точку.

— У часовни класть было ненадежно, Уот.

— Что класть? — рука его, протянутая к куску сыра, не дрогнула, взялась за еду, отправила ломтик в рот.

— Да тело. Мертвое тело. Я мог выйти в любой момент.

— Да я и говорил ему, что… а, черт! Сущий дьявол!

Но он не выглядел смущенным, разве что слегка раздосадованным:

— Видать, ты и впрямь не зря шлялся на Девять камней! Котел, в котором сварили Сулиса, тебе не подарить ли? Авось пригодится. Холмы любят тебя не меньше.

— Я не от холмов, я от Господа, ты же знаешь.

— Да каков ты от Господа, это тому малому на Эскдейле расскажи, кого ты надвое рассек и кишки, как свинье, вынул.

— Не надо было подсылать. Я и сейчас пришел, — и указал на сутану, надетую поверх джека, — не с мечом, а с миром.

Уот отрезал себе еще хлеба, сыра, плеснул эль… все это время я не спускал глаз с ножа в его руке, однако клинок мирно вернулся на пояс хозяина дома. Было очень явственное ощущение, что сейчас он решает, выпустить ли меня живым из Бранксхольма.

— Ну, ладно, — сказал он, прищурясь. — Ну, взял ты меня. Ну, моя вина. Но кто ж думал, что ты такой хитрый?

— Я разный, хотя против тебя, кто спорит, силой не вышел.

Ему польстило, хоть и не желал показать.

— Но почему, Уот? Что тебе было нужно? И почему было не прийти по-соседски, не попросить?

— Так вы бы не дали, — резонно отвечал он.

Не то, чтобы я сомневался, но хотелось услышать от него лично:

— Место хранителя Лиддесдейла? Или сразу Средней марки? Или — бери выше — саму Караульню?

— А что оторвется без хлопот — то мое. Да, я всегда хотел этот замок, мне бы им и владеть… Ну, и что ты со мной сделаешь?

А сделать с ним я, и правда, не мог ничего, и он это знал.

А он уже откровенно ржал:

— Привыкай, Джон! Это тебе не монашков сереньких гонять хворостиной, не сучек драть вдохновенно, это граница, родной. Граница! Тут по-другому никак. Ты ли сожрешь, тебя ли сожрут…

— Напугать думал?

— Когда ты рассказал мне, что у вас уже мертвяк есть под окошком — да. Уж больно ты с виду трепетный… да, вишь, не выгорело. Ну, признаю вину, милорд епископ, готов внести свой вклад в любую церковь… Джедбурга, например.

За смерть Энн с него спросить некому — она была сиротой. Да и убил ее Уот словом, а не своими руками. От обвинения в сговоре с кончеными Эксдейла отопрется, а тех, оставшихся — ищи ветра в поле. Джедбург был этой скотине чуть не родное гнездо, и я это знал прекрасно. Заодно и дружбу с местным клиром поправит, подколет двух зайцев, так сказать.

— Скажи лучше, каким бондом взять тебя так, Уолтер, чтоб ты, сукец, вовек не вывернулся? Чтоб впредь не навредил?

— Нет такого бонда, Джон. И не