Младший сын - Илона Якимова

где приготовлялась служба — в главный храм обители. Есть акт веры, не терпящий промедления — таков был и мой. Я видел многие храмы, многие соборы, но лишь храм Девы Марии в аббатстве Джедбурга, стоящий на холме, казался мне кораблем, возносящим душу, выловленную в море грехов, к небу. И штормило на том корабле тоже по-настоящему, когда, войдя, я пал на колени, а затем и распластался крестом у основания алтаря. Колокольни вздымались как мачты, с них лился звон, призывая к службе — я лежал и лежал, словно бы в забытьи. Сил молится у меня не было, да и не было нужды Господу слушать мои слова, когда Он вскрыл мне душу. Ощущаешь это всем собой в единый миг — миг, в который не принадлежишь себе, но Творцу. Не было в моей жизни иного часа, столь полного горечи.

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.

Это не о смертной любви, напротив — о небесной. О той, которой может любить Господь и должен любить мужчина, даже такой калечный, как я. Я же помещал средоточие духа своего, любовь, в сосуд скудельный, в хрупкий сосуд — в женщину. И потому был ею запятнан, как запятнала Ева Адама своим грехом. Я извратил любовь, полагая, что она может быть к женщине. Стоит ли удивляться, что, когда искал любовь, обретал лишь золу и пепел? Смертное чувство смертно, не привязывайся — и не станешь страдать. Помести любовь туда, где смерть ее не коснется.

А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.

Любовь всегда больше. А больше любви только одиночество. Не ищи себе дороги проще, Джон Хепберн, чем та, что суждена тебе при рождении. Нет для тебя простого пути.

Цепь событий ненарушима. Каждое действие имеет последствия. За предательство самого себя последует ответ. Неблагословенная рука не созидает. Две натуры моих — крещение от матери, священство, навязанное отцом и принятое из любви — будут в борении до тех пор, покуда не прервется и жизнь сама. И в этом мой путь над бездной.

Зачем я Тебе, Господи?

Чтобы нести мое одиночество. Чтобы нести его достойно.

С того дня, как погиб Адам, у меня не было веры, ибо пал столп моего духа. Но там, в тот миг, на минуту, я вновь ощутил себя причастным.

Колокола отгудели, хорал из пятидесяти голосов обнимал меня, лежащего на белом мраморе и черном граните плит пола, сомкнувшего веки, как подобает мертвому, хорал звучал все чище, мощнее, выше, и корабль храма раскачивался в буре моего духа, и трещали колонны нефа, как трещат в бурю борта, пока в них бьются волны Вселенной. Я обрел там, в Джедбурге, свою подлинность, давшуюся мне слишком горько, я постиг одиночество как мужество, как мой истинный путь. И вместе с тем кораблем все выше и выше возносился я в небеса, захлебываясь горечью прозрения, утопая…

И лежал крестом у алтаря, полностью обессилев. Любви я отдаюсь всегда целиком — Господней или человеческой, разницы нет — потому и делаю это редко. Да что уж там — никогда. Господь снизошел к вам, вежливо сказал отец настоятель, когда я пришел в себя, он благословил вас, милорд епископ, я ощущаю это. Тот случай, когда я не хотел знать, о чем это он.

Был день Пресвятого сердца — и впрямь день великой любви. Из-за горения духа в храме на полчаса я опоздал на улицу Псалмопевцев от обычного своего времени, я и вовсе забыл о том времени, не намереваясь встречаться. Но долг был еще не уплачен. Здесь, в крошечном Джедбурге, все дороги ведут либо к аббатству, либо от аббатства. Еще, впрочем, к тюрьме — на той дороге мы и свиделись. Молодую женщину тащили приставы вверх по улице, известно куда, окруженную злословящей толпой кумушек и мальчишек, стремящихся кинуть в нее грязью. Еще прежде, чем она обернулась, я уже узнал эти рыжие волосы и зеленые глаза, напоминавшие столь о многом, но не о ней самой. Увидав меня, она закричала. В ней бился страх, как в ином сердце бьется горячая кровь. Я же ощущал в себе покаяние Августина и резкую отповедь Павла. Они гудели во мне, били в голову, слогами мерными, как колокольный бой.

— Джон!

Помимо воли рука дрогнула, дернулись поводья. Шалый сделал то, что и должен был, испугавшись бросившегося к нему незнакомого человека — отступил. Штандарт епископа колыхался надо мной, бросая на лицо, на руки глубокую серую тень.

— Джон, Джон, пожалуйста!

— Вы знаете эту женщину, милорд?

— Пожалуйста, Джон!

Тех, кого любишь, продавать можно и нужно — для их же блага. А души у тебя и нет. Убей меня, Джон.

— Вы знаете эту женщину, милорд⁈

— Нет.

И тут, в последнее мгновение, прежде чем я развернул коня, направляясь прочь, на миг в ее лице проступило лицо мертвой Элис.

Я содрогнулся.

Грех снова поймал меня.

90

Шотландия, Лиддесдейл, Хермитейдж, июнь 1514

Последний раз я повстречал ее в Караульне. Она стояла со свечой на лестнице, и столб огня, плещущий от ее руки, озарял лестничную шахту, скрюченное тело, казавшееся особенно безобразным, и меня самого:

— Ты заплатил долг.

— Ты же сказала, стены падут, если ты придешь.

— А я и не пришла.

Тут она повела свечой и в тот же миг обратилась в Нессу:

— Запомнишь меня такой? Истинный сын своего отца, молодой лорд Хермитейджа.

В холодном поту я проснулся. Вокруг никого не было, только полог постели слабо колыхался от сквозняка. И в шахте лестницы — ни души. Никогда я так не боялся смерти, как тогда — неискупления. Сердце билось в горле. В башне Дугласов в постели своего отца я ощущал себя им более, чем когда-либо, и не было во мне мерзей чувства — словно какая-то гадина пожирает меня изнутри, а сделать я ней с ничего не могу, не помогает ни клинок, ни молитва. Кем ты рожден — тем станешь. Меня породил Патрик Хепберн от Маргарет Гордон, и напрасно я надеялся сделаться кем-либо еще, чем плоть от плоти и кровь от