Младший сын - Илона Якимова

и смотрел на меня укоризненно — предпочитал овес. И, когда шагнул к нему, отступил в сторону. Тут понял я Патрика, который, ослабев в горячке, с Шалым после уже не справился. Этот жеребец чуял слабость не столько тела, как духа. Я же не отступал, ухватился за узду, подтянул к себе голову коня, тот смотрел с интересом и еще с явной иронией. Теперь накинуть седло, затянуть подпругу, скрипя не ремнем, но зубами от настигающего головокружения.

— Попробуй только сбросить меня, скотина, — сказал я Шалому. — Не пощажу и ради памяти Крейгса…

Мальчишка-послушник крутился возле:

— Милорд епископ, помочь вам?

Интересно, насколько горячо и он любим отцом Джейми, и все они, птенцы монастырской школы, вечно вившиеся вокруг молодого благочестивого настоятеля.

— Ступай, Томас, ступай — Бог мне в помощь, — и тяжело заполз на спину коня.

Хепберны не падают из седла, пока живы.

От «Светоча» до Босуэлл-корта не более получаса верхом, но тащился я целый век. Как же странно было наконец искать убежища в отчем доме. После отречения от поста и отъезда отца Джейми «Светоч Лотиана» лишился прежнего духа святости и любви. Я слыхал, он умер в Италии, на родине святого Франциска, в Ассизи, если, конечно, у идей, спускающихся к нам от Господа прямо с небес, впрямь бывает родина. Эта история крепко научила меня одному: никто, пусть даже самый святой, любящий и безгрешный, не примет в тебе участия, если не имеет страсти к тебе, не желает с тобой греха. Иными словами, никто не возьмет твою сторону, не имея в выборе выгоды.

Ибо зло коренится в природе человека.

92

Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, июль 1514

Дом начинал ветшать.

Никто больше не протирал воском резьбу темного дуба, стенные панели, громоздкие сундуки-скамьи под окнами — и навершия спинок высоких кресел. В которых — в этих креслах — расположились двое. Торжествующее лето Господне вламывалось в Босуэлл-корт сквозь распахнутые окна, здесь оно вело себя не столь целомудренно и скромно, как в монастыре. И здесь оно беспощадно ярко возглашало и высвечивало то, что не было видно в сумерках осени Флоддена — род идет к упадку. Да, несмотря на все усилия этих двоих. Тусклое дерево, серое серебро, выцветающие краски шпалер. Человек, одухотворявший дом властолюбием, жестокостью, злобой и алчностью, ушел, мы же не справились с наследством. Или я это так видел.

— Деньги? — спросил младший из тех двоих. — И люди? На что они тебе, Джон, и куда ты собрался, скажи на милость? Ты еле жив.

— Я вполне себе жив, кузен Джеймс, и, если не будет людей и денег, отправлюсь один.

Старший то ли закашлялся, то ли расхохотался. Джеймс Уитсом повернулся к нему, встопорщив перья, как никогда похожий на черного дрозда в гневе:

— А вам, значит, смешно⁈

— Конечно, — отвечал приор Сент-Эндрюса, ухмыляясь в бороду усмешкой отпетого рейдера. — Сам был молодым дураком когда-то… так-то парень прав. Ему лучше уехать. Патрик молодец, хвалю, что вовремя отправил его восвояси.

Джеймс Уитсом сдержался огромным усилием — и именно потому, что зависел от моего деда, надеясь на епископат Морэя. И мрачно взглянул на меня:

— Для тебя и впрямь будет лучше уехать, Джон. На север. Или куда-нибудь дальше… хотя бы на год-другой, пока не замялось все это дело.

Все это дело — едва не порушенная репутация епископа Брихина, куда более ценная, чем жизнь никому неизвестной помешанной девчонки. Если мне удастся доказать, что Несс не в своем уме, оставят ли ее в живых?

— Мне нет нужды ехать на север. Мои дела лежат на юго-западе. И окажите любезность — не стойте у меня на дороге, кузен Уитсом.

Наглость была та еще, но раз уж я сын своего отца…

— Я что-то не понял, Джеймс, — рявкнул тут старый Джон, сверля меня взглядом. — Кто вообще занимался воспитанием этого юноши, не привив ему должного почтения к старшим?

— Вероятно, кто-то из ваших, — огрызнулся Уитсом, — вам, как крестному отцу, это бы лучше знать.

Дед пригасил тон, но не нрав:

— Отправишься со мной в Сент-Эндрюс.

Меня передернуло. В Сент-Эндрюс, к нему и… племяннику.

Не знаю, что мешало мне вновь увидеть племянника. Возможно, то, что он был живым свидетельством былого союза, а также олицетворением того, что Агнесс не моя и никогда не будет моей. Рассудком я давно смирился, но сердце и плоть бушевали. Плоть усмиряется — равно постом и грехом, как я теперь знал, но сердце, вместилище души, плакало кровью. Мне незачем было жить, не любимым ею. Всю свою жизнь я хотел только одного — чтобы меня любили, меня одного, избранного, желанного, лучшего среди всех. И никогда не имел этого. Мне доставались дружба, похоть, пренебрежение и расчет. Возможно, для того я и предназначен Творцом?

— Нет. Я останусь здесь.

Когда эти двое разожмут клещи, отправлюсь на юго-запад. Должен успеть.

— Здесь? — удивился Уитсом. — Но Босуэлл-корт будет стоять закрытым до прибытия ко двору нового графа Босуэлла. И обитель францисканцев не может тебя принять… уж не знаю, что ты вытворил на сей раз, однако отец Джеймс считает, что епископ Брихин должен жить по месту епархии. А в епархии тебя никто не ждет еще десять лет, потому что плохо я себе представляю Дугласов, согласных расстаться с такой кормушкой теперь, когда твоих отца и брата нет в живых.

— Как нет и сестры.

— Это уже детали.

Смерть женщины всегда для них деталь.

— Мне нужно вернуться в Джедбург.

— Вернуться в Джедбург? — старый Джон теперь смотрел на меня с фамильным оскалом, без ярости, без веселья, очень жестко смотрел. — То есть, ты, мой внук, Хепберн, готов пойти под церковный суд и лишение не только поста, но и будущего, а возможно, и жизни, ради девки, в которую спустил пару раз? Я не ослышался? Добро, я расскажу тебе, что будет с тобой «здесь», ибо ни я, ни Уитсом дела этого так не оставим. Я не могу позволить тебе полностью обрушить и без того покривившееся здание нашего благополучия еще и скандальным делом о связи с ведьмой. Никто не смеет встать на дороге у Хепбернов, пусть даже и Хепберн! Тебе все шутки шутить? Тут пахнет обвинением в колдовстве, в дьяволопоклонстве. Так вот, Джон, я буду вынужден сам вынести тебе