Младший сын - Илона Якимова

крови клятвопреступников и убийц. Таким, как я, воистину следует держаться подальше от людей. Наутро я велел седлать Шалого и отправился к Найнстен Риг — в нарушение совета отца Брайана, но ничего в лесу не нашел, кроме тех камней. Само то место, проплешина в чаще, казалось ниже, проще, площе, только камни стояли те же. Никакой лачуги, никакой старухи с козой. Ничего. Ни одного следа в траве — словно здесь с зимы и вовсе не ступала нога человека. Договор был оплачен и завершен.

Прямо там, на Девяти камнях, я опустился на колени на вереск и принялся молиться, и странное эхо, и шелест ветра словно смеялись моим словам. Ничего не отмолишь и не вернешь, и это есть жизнь. И ее мне жить дальше.

Улейка, оставленный мной в Джедбурге, вернулся аккурат к обеду.

— Ну? — спросил мастер Хейлс.

— Сэр Уолтер из Бранксхольма носа в город не казал, — доложил он Патрику, сияя.

— Еще что? — спросил мастер Уилл.

— Приставы по приказу сэра Фернихерста взяли троих на покраже скота у старого Роба Моффата.

— И всё?

Там не могло быть ничего особенного, говорил я себе. Скорей всего, украла какую-нибудь мелочь, при ее-то жизни. Отделается поркой, и я забуду о ней. Давненько пора забыть.

— А, да. Милорд Джон, эту девку отволокли в дом бургомистра, потому как все согласились, что ведьма она, самая настоящая, а не воровка, нет. Швея Кэт говорит, что она ей дитя во чреве убила. А у пегой коровы Скряги Керра молоко пропало третьего дня с ее наущения, и потому, что она ночами в жабу обращается, и скачет скотине вымя высасывать.

— И всё⁈

— Ну, нет, конечно. Говорят еще, она сношалась со священником, объезжая сверху, но то был не он, а как бы сам Сатана в его облике. Только пока не знают, с кем именно… вместе их не зацапали.

— Так, — сказал Патрик, — так. Сидеть!

Это он мне, услав одним жестом гонца откуда ни пришел. А после, повернувшись ко мне:

— Это и есть твоя женщина, Джонни?

— Была, — поправил его Уильям. — Ты же не наделаешь глупостей?

Это он мне. Глупостей⁈

Вцепились они в меня с двух рук и с двух сторон. Я не мог и пошевелиться.

— Катберта вниз! — проскрежетал мастер Хейлс ближнему мальчишке. — Пошли, Джон, нам есть с кем договорить. Кое-что упустили…

Боже мой, как он грязно ржал, булькая кровью, разбитым заново ртом, когда понял, с чем мы, щеглята, пришли, когда понял, что отомщен — пусть не полностью, пусть посмертно, ибо в глазах мастера Хейлса сиял тот желтоватый огонь Хепбернов, который сулил безусловную смерть, и вдобавок мучительную.

— Говорил я тебе, — вздохнул Патрик, — давай добром, Симс. Нет же! Что ж вы все тут за люди… не люди, а псы смердящие. Тащи его, парни… готовь крючья, Катберт.

Я же смотрел на все это, даже и не дрогнув внутри. Я пережил тошноту от века, времени, семьи и себя самого. Я был зол до тьмы в глазах — от бессилия, от чистоты выставленных силков. Именно Уот знал, где меня искать, и знал, когда. Он знал, где меня искать в то время, когда за ней пришли приставы. Я остро, мгновенно понял, почему он отпустил меня из Бранксхольма, почему и сам не утрудился прокатиться в Джедбург — незачем же. Просто было нужно подождать, пока блевотина Симса вызреет, и меня возьмут прямо на бабе. Но завистливые горожанки подсуетились, Несс взяли раньше, это и спасло мне честь и жизнь — тупая злоба честных жен Джедбурга. А донес на нее, на нас, как добрый католик, Симс. Терпеть не могу добрых католиков.

Выволокли то, что осталось от Свиного уха, из подвала наверх, созвали свору. Тернбулл стоял с каменным лицом, Кроу хмурился, Мэттьюс отвернулся. Я должен был бы отпустить грехи этой падали, но он уже не мог ни согласиться, ни отказаться. Его перекрестил Франц.

— За воровство, убийство, за клевету и злоумышление на доброе имя брата моего милорда епископа…

Мы словно играли в кого-то важного, как дети, занявшие случаем должности взрослых, но великая, горькая ирония Господа была в том, что мы и были в самом деле взрослыми. Именно мы.

Он промолчал — с вырезанным языком многого не промолвишь. И остался на крюках рядом с тем, что когда-то было его сыном. Мы же трое, в смердящем кровью полдне, в остром запахе сурепки, в лиловом мареве кипрея, окруженные притихшей сворой, стояли у стен Хермитейджа впервые как единое целое. Мы были тем, что осталось после Флоддена, но крепли, врастая друг в друга. А после молча я развернулся лицом к вратам Караульни. Шалого наверняка успели оседлать, мне пора.

— И ты куда это? — удивился мой старший брат.

— Как куда? Теперь-то мы знаем, кто за этим стоит. Направляюсь в Джедбург. Свидетельствовать. Спасти невинную жизнь. Обелить, так сказать, имя епископа Брихина от клеветы…

— Это хорошая идея, — одобрительно сказал Уилл. — Это прямо прекрасная идея, Джон, если желаешь надолго осесть в тамошней махонькой тюрьме, но не надейся разделить со своей бабой заседание. Тебя, надо полагать, сразу загребет к себе отец Линн. Каяться, умерщвлять плоть, спасать заблудшую душу.

Мужество, умение быть мужчиной в том, чтобы собирать себя по кускам — столько раз, сколько потребуется. И убивать, если потребуется, чтобы не быть убитым — это я затвердил наизусть. Героически погибнуть можно лишь один раз. Выжить намного сложней. Поистине искусство определить момент, когда требуется выжить, когда — погибнуть. Чаще всего нам не дают выбора, но у меня-то он был!

Патрик смотрел на меня исподлобья, склонив голову чуть вперед, лапы сложив на поясе, и по лицу его трудно было прочесть, считает ли он меня вовсе придурком или сочувствует:

— Мне кажется, тебе определенно пора проветриться, это да. Здешний воздух, Джонни, тебе не на пользу. Но в Джедбурге ты ведь бывал, и не раз. Опять же, монастырь твой в Эдинбурге, как там его. Лампада чего-то там… словом, проверь. Стоит ли на месте, все ли в порядке. Настоятелю поклон передай.

— Ты что хочешь сказать?

— Ты сейчас сгинешь отсюда, Джон, как если бы тебя и не было. Шустренько, а я стану врать, что давно тебя не видал — ты потом мне отпустишь этот грешок…

—