Младший сын - Илона Якимова

— И десяток серых овец, говоришь? — Патрик скрипнул зубами. — Я не могу вписаться сейчас кровником к Скоттам. Не могу. Ты же понимаешь, что, вцепись в нас один род — и все другие подтянутся? Даже если это он — надо разойтись сейчас любой ценой, чтоб впиться потом, когда заматереем. И я ему этот десяток серых мелко нашинкую и в глотку забью тогда… Но сейчас!

И снова дубовая столешница подалась под ударом кулака. А я вспоминал — каждое слово, сказанное Уолтером Скоттом:

— Ты же понимаешь, нужно ехать разговаривать…

— Уилла пошлем, — распорядился Патрик.

— Себя пошли! — огрызнулся Уилл. — О прошлом разе мало съездил до Глендиннинга!

— Что⁈

— Тихо, — вмешался я. — Не хватало вам еще пересобачиться. Я и поеду.

— А если…

— Не рискнет. А если — так у тебя будет законный повод разобрать Бранксхольм по бревнышку, ты же давно этого жаждешь, не отпирайся. И свора разомнется.

— Я пойду с тобой, — Хейлс тоже поднялся из-за стола.

Надо же, старший брат решительно настроен прикрыть меня! Он — и меня? Чудны дела твои, Господи.

— У тебя в подвале — твой бывший кастелян, которого тут каждая собака знает, а половина своры — так еще и любит небось. Живой, хоть и порезанный в мясо. Ты уверен, что хочешь покинуть Караульню вместе со мной, а, мастер Хейлс? Или разумней будет вам остаться тут вдвоем с Уиллом? А заодно и найти доносчика?

— Но Злобный Уот… но ты один…

— А я один — как и всегда, — глянул на него в упор, Патрик отвел глаза. — Мне, знаешь ли, не впервой.

87

Седлали утром. Мастер Хейлс орал на рейдеров с чистым сердцем, как на родных — только в этом и виднелось кипящее в нем беспокойство.

— Уклейку сразу ко мне, если что не так. Он везде пронырнет. Понял, Джонни? И не шали попусту.

Не шали — вот уж подобрал слова.

— Скажи сразу, ты же давно хотел сцепиться с Уотом, а тут такой повод?

Вздохнул — аж всхлипнул:

— Хотел. Но не могу. Не могу! Но впрямь разберу по бревнышку его халупу, если… Поскакун!!

Главный конюх выслужился в деле поимки Симса. Я смотрел на него и думал — каково это, взять на смерть старого боевого товарища? Да товарища ли вовсе? Да кто они тут все друг другу вообще? Крупный, кряжистый, невозмутимый, как два меня в ширину. Стоит, молчит.

— Поскакун сам вызвался.

— Тернбулл? Ты со мной?

— Да, милорд Джон. Но, извольте… вам бы коня другого. Этот не гож.

Статус переговорщика, как видно, требовал не рейдерской лошадки, чего покрепче. И Поскакун пошел вразвалочку к стойлам. Покрепче оказалось серой в яблоках масти. И выше вдобавок так на полфута моего собственного коня.

— Молодец, Поскакун, соображаешь, — похвалил Патрик, — сюда, сюда веди Шалого!

— Это что за зверюга? — удивился я.

— Да он хороший, — Патрик похлопал жеребца по крутой шее, тот дернулся укусить, — хотя и Шалый. Крейгс на нем ездил. Не отец, нет. А после… я его себе оставил, да сладить после раны не смог.

Седлал Поскакун как иной бы пел, конечно — что за плавность в движениях, ни единого лишнего! Я вставил ногу в стремя, ухватился за луку и, не касаясь подставленного плеча Тернбулла, подтянулся. Мир кажется совсем в лучшую сторону иным со спины годного жеребца, и в этом уж я — Хепберн, слова не скажу, до последнего вздоха. Те из своры, что со мной строились уже у холма Дамы. Некоторую заминку вызвали сугубо церемониальные формальности.

— Пойдешь под гербом Лиддесдейла! И нечего!

— Он не твой, а племянника, — возразил Патрику Уилл.

— Ну, и что, я же…

— Стойте, — прервал я. — Несите мой штандарт. И белую лошадь Хепбернов.

Посмотрим, отважится ли Уот. Одно дело — вломить младшему брату мастера Хейлса и совсем другое — замахнуться на епископа, столь явно заявившего свое положение.

— Ну, точно, — Патрик присвистнул и глянул на меня с уважением. — Силен!

Вышитое шелковое полотно грузно выскользнуло из чехла, закачалось на древке — роза, львы, стропила, митра епископа. Штандарт младшего сына. Провожало нас полсворы — те, что были не в рейде. Провожали, я бы сказал, как на похороны, но что это меняло?

— Я иду с тобой, — уточнил Франц вполголоса.

— Нет. Настала пора понять, хорошо ли ты научил меня проповедовать… острием меча. Но я определенно вернусь, и проповедь мы допишем.

По седлам — и в путь. До Бранксхольма миль двадцать пять, надобно торопиться. Не обернувшись, спиной я ощутил, как бывший доппельзольднер перекрестил меня вслед.

Шотландия, Средняя марка, Бранксхольм, июнь 1514

Три мили от Хауика на юго-восток, в лесу, на холме, над ручьем, так кстати прозванным Кровавым. Говорят, там у него каменный бастл внутри всего один, остальное сложено из толстого бруса. Я аж в кончиках пальцев чувствовал дрожь, так был зол под наружным спокойствием. Нашел, значит, во мне простака! Грех было не попользоваться… И люто корил я себя за неуместную в Приграничье доверчивость, за доверчивость к людям вообще. Расслабился, подпустил ближе, вот и получил, что называется, ножичком под джек. А Вне-закона, небось, и спит в кирасе, коли говорить о доверчивости.

Пройти меж двух огней, обнаружить во рту змеиный язык, и обольстить, и если не отравить насмерть, так самому не даться в обман — тогда мне было то первое причастие от призвания, именно тогда, в Бранксхольме. Рядом со мной трусил на лохматой, мохноногой лошадке Поскакун Тернбулл — задумчивый чрезвычайно. Коняга его в холке был сильно ниже моего, зато он добирал разницей в росте седоков. Зрелище мы, должно быть, являли собой прекомичнейшее. На последних милях до логова Злобного Уота он, видно было, порывался мне задать вопрос, но одергивал себя сам. После решился все-таки:

— А вы об чем думаете, милорд Джон? Откель к сэру Уолтеру зайти?

— Что значит… откель? Откуда и все прочие — через ворота.

— И… не страшно вам?

Понимаю, как выглядел в тот миг в его глазах — щегол неоперенный целится на стервятника. Тернбулл пояснил, испытующе глядя на меня:

— Войти-то что… Можем ведь и не