Младший сын - Илона Якимова

и я не сообщал о себе заранее. Лачуга на окраине Джедбурга, на улице Псалмопевцев, была окружена теми самыми домами, куда направлял меня сердобольный Уот — Несс жила меж этими девицами, давала им отвары трав от беременности и горячки, но проституткой в привычном смысле не была. Она выбирала себе мужчин сама, утверждая, что так ей велит дьявол.

— Несс, остерегись, я не хочу от тебя детей.

— Никто не хочет от меня детей. Но тебе не о чем беспокоиться. Ты не зачнешь ребенка. Ты не знал? — спросила она обычно, буднично. — С твоим проклятием это невозможно.

— Разве я проклят?

— О да. Но у вас, бедных, называют это крещением.

Так уж вышло, что я не верю в проклятия, хотя и видел то, что считают их результатом. Unblessed hand она же, напротив, считала благословением — и надо было видеть ее лицо, когда та самая рука входила ей между ног! Прислужники дьявола гордятся тем, что выворачивают наш мир наизнанку, ставят его вверх ногами, где белое — станет черное, и все в том духе. Сколько лет было Нессе? Я не спрашивал, пожалуй, около двадцати. Девица моего возраста не знала бы стольких хитростей человеческой плоти. Кто были ее родные? Понятия не имею. Чем жила она, я-то не давал ей денег? Какая разница.

Я приезжал от третьего до шестого канонического часа, проводя утро в скриптории аббатства за чтением Августина о первородном грехе, о плоти, несущей на себе знак смерти от рождения. А потом направлялся к ней, чтоб с ее помощью утвердить на себе Адамову, Каинову печать. Она всякий раз ждала одна, словно чуяла. И когда дверь лачуги с полпинка отворялась, меня встречал ее взгляд в упор — зеленый. Почти как тот, что у той. Не с первой встречи признался я себе, что просто нашел доступную, податливую, восхищенную моей мужской доблестью замену. Ее было — можно, и так, как я хотел.

Монахов на улице Псалмопевцев встречалось, и впрямь, достаточно. Но в Джедбурге никому и в голову не приходил мой сан — кроме августинцев, пожалуй, но те не знали, где я завсегдатай. Для всех я был молодой лорд из Хермитейджа, брат мастера Хейлса. Тонзуру под боннетом сразу не разглядишь. А Нессе доставляло неизъяснимую сладость знать, кто спускает в нее — хоть я не назвал сана и ей. Половина сладости ей была продолжительность и жесткость соития, половина — то, что она имеет слугу Господа нашего. Ибо я позволял ей и верхом. И это тоже стало пунктом обвинения.

Первым делом при встрече она бралась расстегнуть на мне джек, но я снимал лишь пояс с кошелем и дагой — и валил ее на кровать. Деревянный короб с соломенным тюфяком трещал под нами, каждый раз новобрачными.

— Тьма меня забери, как хорошо, что пришел… иначе я должна была бы пойти сегодня в лес, как в тот раз, когда мы встретились.

— Что ты там делала, кстати? Баловалась рукоблудием, грешница?

— Нет, конечно. Я ходила на встречу к Нему. Как каждый раз, когда нет мужчины, что смог бы напитать влагою мой земной огонь.

— Так ты с дьяволом случаешься?

— Конечно! Как же иначе? От каждой из нас он требует службы и клятвы. Клятвы телом. Я каждый раз клянусь Ему через одного из вас, кобелей. Но у Него семя холодное, и уд ледяной, жгуче-ледяной, с живым мужчиной оно куда как приятнее.

Ее проворная рука расшнуровывала гульфик, а после Несс припала губами к восставшему члену.

Я не сразу понял, что она то ли лжет, то ли больна. Но какое это было безотказное тело! Какое страшное было ощущение громадного могущества женщины через похоть… рыжая голова, склоненная к моему паху, кольцо горячих губ, острый язык, скользящий по стволу, жадно подбирающий капли семени. Прав был Уолтер Скотт, мне представлялась совсем иная картина, там, под веками, сомкнутыми желанием. Когда она молчала, дышала, стонала, вбирала меня, выжимала досуха, когда я не видел ее лица, не смотрел в глаза, раз за разом врезаясь в податливое тело, в упругие ножны — я оказывался в раю. Я владел той, которую желал свыше бессмертия души. Нет, время меня не лечит. Ведьма брала за яйца епископа плотно, жарко и обольстительно, мы оба испытывали предельное возбуждение от этой связи, потому как каждый имели не друг друга, но свою фантазию. Человек чувствующий, не бессмысленный скот, и вообще зачастую сопрягает тело не с другим человеком, но только с собственным воображением. И я имел мое воображение куда жестче, куда разнузданней, чем любую женщину — и так было всю мою жизнь. И никакое живое тело, кроме одного-единственного, не давало мне столь полного, острого удовольствия. Каялся ли я в этом? Случалось. Сожалел ли? Нет, никогда.

— Давай-ка, Несс, сверху, или тебе будет больно. Сегодня я не расположен щадить.

Утолив первый голод, я раздевал ее донага и нанизывал на заново жесткий жезл.

— О, милый! А вот отец Ансельм, заходивший к Чернавке Мэри давеча, против того, чтобы женщина сверху, говорит, что непозволительно…

— Да что он вообще понимает в том, каким образом позволительно! Пенетенциарий Бурхарда…

Но она повела бедрами вкруговую, и вместо цитаты из Вормсского епископа я зашипел сквозь зубы, прикрыв глаза, ибо естество мое оказалось стиснуто мышцами ее лона сладко и нестерпимо. Несс, дрянь этакая, наслаждалась моей беспомощностью, выражением моего лица, прилепляясь грудью к торсу, проникая языком в ушную раковину:

— Так каким же образом позволительно иметь между ног лицо духовное?

— Ровно тем же, что и бездуховное. Какая же ты все-таки сучка.

— Ежели я сучка, тогда ты мой кобель, Джон, и весьма резвый. Давай, рыженький, заправляй, да покрепче. Я хочу тебя сегодня во все врата. Отдери меня, как смог бы только Он!

Она не давала мне излиться куда-либо, кроме ее рта или лона. Впрочем, и те уста, что не говорят по-шотландски, также использовались ею вполне. Ее маленькая жемчужина перекатывалась у меня на языке, ласка исторгала у женщины хриплые, хищные стоны.

— Ох, Джон, подонок… да ты же сам дьявол, сукин ты сын! Бери меня, бери меня скорей, не могу больше… я хочу ощутить тебя во всю длину, твою мать! Лучший меч в моих ножнах… убей меня, Джон!

Вот разговоры, что мы вели с ней тогда. И не было тела, которым бы я так упивался. И кончала