Дорогой Монстр-Клаус - Мэйв Блэк

Она послушно придерживает дерево, а я кручу болты, пока не слышу, как трещит древесина, значит хватает.

Когда заканчиваем, ёлка стоит во весь рост — почти упирается в люстру. Потолки тут высокие, футов десять, но люстра висит пониже, около восьми. Роща хвои подбирается к семи с лишним. Звезду наверх, возможно, уже не впихнуть.

И тут меня догоняет мысль: я ведь годами не ставил ёлку.

Что-то тёплое разливается в груди — мимолётная вспышка надежды.

— У меня есть все розовые, серебряные и золотые игрушки! — Радость почти кричит, её счастье не утихает ни на миг.

И это приятно — видеть её абсолютно спокойной и счастливой рядом с деревом.

Она тащит контейнер, и я не могу не смотреть, как она наклоняется.

Я безнадёжный извращенец. Дерьмо.

Мысленно даю себе подзатыльник до того, как она снова приблизится. Глаза у неё сияют, когда она достаёт самые барби-розовые игрушки: блёстки, стразики — всё сверкает. Это так подходит к её характеру — и ещё более мило, потому что именно этого она хотела.

— Тебе нравятся? — спрашивает она, опуская ресницы, будто боится, что я скажу что-то плохое.

Я кручу одну в руках, глядя, как блёстки липнут к пальцам.

— Если не считать этого блестящего дерьма, которое забьётся во все щели и больше никогда оттуда не вылезет — они милые.

Её это устраивает — она улыбается шире, и на щеках появляются ямочки.

— Ещё мятного кофе хочешь? — предлагает она, прыгая почти как на пружинке, будто уже выпила литр сахара.

— Я так и не попробовал, — признаюсь я.

Не потому, что не было возможности — просто вкус мяты… делает со мной своё чудо.

Когда у тебя член буквально в полоску, как леденцовая трость, и изгибается так, что может достать до точки удовольствия внутри — мятный вкус приобретает особый смысл.

Для меня это кинк.

Всё, что по вкусу как леденец — восстанавливает память о том, каким я могу быть.

Это заводит.

— О, сделаю ещё! — не давая мне отказаться, она почти танцует и идет на кухню.

И, будто недостаточно рождественской атмосферы, включает колонку — оттуда льются рождественские песни.

“Wonderful Christmastime” Пол Маккартни достигает ушей, и я невольно улыбаюсь. Та самая ностальгия, которую люди гоняются круглый год — и она вдруг ослабляет зажимы в моих плечах. Я сажусь на диван, жду, пока она вернётся.

Развешивать украшения без неё — неправильно.

И, почему-то, мне действительно хочется пережить эти моменты с ней — смотреть, как радость мягко переливается в меня от её сияния.

Через пару минут она возвращается с двумя кружками. В одной — ручка-леденец, в другой — маленькая ёлка. Я тянусь к кружке с ёлкой — не нужно провоцировать собственный член лишний раз.

Мы знакомы меньше суток, а я уже слишком далеко зашёл мыслями о том, что мне не принадлежит.

— Держи, — она протягивает кружку с самой широкой улыбкой. — Я добавила мятных посыпок. Они божественные.

Она выглядит слишком довольной собой, и, если бы только знала, что она делает со мной, возможно, пересмотрела бы своё поведение.

Чёрт, я сам пытаюсь придумать, как не сделать глоток. Никому не нужен обезумевший дракон, который вот-вот пустится в жаркую рутину.

Отвратительно, насколько я зависим от этого вкуса.

Пытаюсь поставить кружку, но её взгляд прожигает мне линию горизонта.

— Ты не собираешься попробовать? — подталкивает она, делая глоток из своей.

Она тихо стонет — и всё, чёрт. Я не выдержу.

Ты должен быть взрослым. Спокойным. Сдержанным.

Пробую поставить кружку снова — и нахожу на её лице огорчение, как будто я её ранил.

— Ты не любишь мяту? — спрашивает она, и её глаза грустнеют так искренне, что я чувствую себя козлом.

Чтобы не разбить её настроение, я делаю глоток.

И, блядь… это вкусно.

Сладко, тепло. Кофе — идеальный баланс: немного крепкий, но невероятно мягкий.

— Восхитительно, — сиплю я, пытаясь удержать член от очередного рывка.

Каждый раз, когда я пробовал мяту — это всегда было связано с сексом. Я не знаю, как от этого абстрагироваться.

— Тебе нравится? — её лицо вспыхивает радостью, и, клянусь, у меня уже яйца ноют от того, как она так же одержима этим вкусом, как и я.

— Да, — подтверждаю и делаю ещё глоток.

К чёрту все извращения. Я справлюсь.

Она издаёт маленький радостный звук — и я запоминаю его на потом.

— Мята — моя любимая, — говорит она, слизывая пенку с кофе. — Я бы ела её всегда.

Ну всё. Вот так пошёл к херам мой контроль.

— Почему любимая? — спрашиваю, только мучая себя дальше.

Она делает глоток, и красная крошка из посыпки прилипает к её губе.

— Она всегда тянула меня. Из-за неё я люблю всё, что связано с леденцовыми тростями.

Она всё ещё не слизывает крошку с губ — а я больше не могу держать себя в руках.

Не сейчас. Не когда она смотрит на свои ногти — в полоску, как леденцы.

Я тянусь вперёд, уже не сдерживаясь. Большим пальцем стираю крошку с её губ, и она вздрагивает, тихо пискнув.

— Ч-что ты делаешь?

Как и раньше — она спрашивает дрожащим голосом.

— Боишься, что я тебя поцелую, Радость?

Я бы с удовольствием.

Я бы с удовольствием вкусил мяту на её языке, узнал, такая ли она сладкая, как её запах. Может, она ещё слаще — настолько, что станет моей новой зависимостью.

Она мотает головой — но слишком поздно.

Я наклоняюсь ближе.

— И правильно, что боишься, — хриплю я, ненавидя себя за то, что она так быстро становится привычкой.

Прошло ведь так мало времени.

Она сама тянется ко мне, сокращая расстояние, которое я так старался держать. Я буквально рычу, когда вкус мяты взрывается у меня на языке.

Она такая сочная, что у меня просыпается голод.

Несмело скользя кончиком языка по линии её губ, я чувствую, как она подвигается ближе, позволяя мне войти. Мой член — как скрытый жезл из стали, и я ненавижу, что уже сдался.

Но я ведь её обучаю, правда?

В этом была договорённость.

Она хныкает, когда мой язык дразнит её лёгкими движениями. Тело у неё дрожит, и я хватаю её за талию, удерживая рядом. И именно в этот момент — она забывает про кружку.

Кофе выливается на меня. Мне не горячо — но я отдёргиваюсь. Её губы — распухшие от поцелуя, щёки — тёмные от румянца, и вид этого заставляет меня встать.

Мне надо уйти к чёрту отсюда.