Соседка снизу. Подарок на новый год - Настасья Райс

«Одумайся, Настя, — сурово внушаю себе. — Мирослав не очарован тобой. Он чувствует вину. Колоссальную, строительную, в квадратных метрах и денежном эквиваленте вину. Он просто исправляет свою ошибку. Добротой, блинами, ёлкой. Это — часть расчёта, просто компенсация. Здесь нет ни скрытых подтекстов, ни теплого интереса в его взгляде, который ловила сегодня, ни этого странного уюта, в котором тону. Мозг, оглушенный стрессом и одиночеством, просто ищет соломинки, за которые можно ухватиться. Придумывает сказку.»

Чтобы занять себя, поднимаюсь с дивана и подхожу к массивному, от пола до потолка, стеллажу из тёмного дерева. Здесь книги, папки, награды. И… рамки с фотографиями. Их немного.

На всех — Мия. В разных возрастах: крошечная, в кружевном конверте; карапуз с двумя передними зубами; вот она, постарше, в огромной соломенной шляпе. И на всех этих фотографиях она либо одна, либо с отцом. Мирослав, серьёзный, держит её за руку у входа в детский сад. А тут он смеётся, обняв дочь на фоне моря.

Женщин нет. Ни на одной. Ни молодой девушки с младенцем на руках, ни семейного портрета, ни даже случайного кадра, где в кадр попадала бы женская рука или силуэт.

После потопа, в хаосе эмоций, мне и в голову не приходило задуматься: а где, собственно, жена? Мать Мии? Сейчас же этот вопрос встаёт передо мной с кристальной, почти болезненной ясностью. Пустота на этих полках говорит громче любых слов. Её нет. Нет давно. Или… не было никогда в том качестве, в котором должна быть мать?

Я осторожно касаюсь пальцем стекла на одной из рамок, где маленькая Мия беззубо улыбается, сидя на плечах у отца. И меня пронзает острое, щемящее любопытство, замешенное на чём-то очень похожем на… понимание. Что-то щёлкает внутри. История этого дома, этого мужчины, этой девочки оказывается куда глубже и сложнее, чем я могла предположить. И эта внезапная осознанная пустота делает его — такого уверенного, сильного, контролирующего всё Мирослава — вдруг… уязвимым. И от этого становится ещё страшнее. Потому что мне хочется быть рядом. А быть рядом с ним — последнее, что должна хотеть я, жертва его домашнего потопа.

Но я уже хочу. Чёрт.

— Настя! — тонкий, звонкий голос вырывает меня из глухого круговорота мыслей. Ко мне подбегает Мия и хватает за руку. — А когда мы уже будем ёлку наряжать?

Малышка смотрит на меня снизу вверх, и её огромные, бездонные синие глаза — точная копия отцовских по форме, но наполненные совершенно иным, детским светом — полны такой чистой надежды и веры в то, что чудеса случаются по первому требованию. И мне дико, до боли не хочется эти глаза омрачать. Но где-то на задворках сознания холодный, рациональный голос бубнит: «Ты сошла с ума, Настя. Отмечать Новый год с мужчиной, которого знаешь от силы сутки, в его квартире? Это даже не странно. Это — патология».

— Когда папа её поставит, солнышко, — слышу я свой собственный голос, мягкий и тёплый, и чувствую, как на моём лице расплывается улыбка.

В этот момент в коридоре щёлкает замок, скрипнет дверь, и Мия, словно маленькая торпеда, соскальзывает с дивана и вылетает из комнаты со счастливым визгом: «Па-а-апа!»

Через мгновение в гостиную входит Мир, неся на руках свою живую, болтающую ногами ношу.

— Папа, поставь ёлочку скорее! Мы с Настей хотим её нарядить! — требует Мия, обвивая его шею руками.

— Чуть позже, рыбка, — его голос низкий, успокаивающий. — Кое-что нужно доделать. Потом поставлю. Обещаю.

— Ла-а-адно… — Мия дует губки, изображая страшную обиду, и вся обмякает, утыкаясь носом в воротник его свитера. Но её хитрый взгляд, брошенный на меня из-за его плеча, говорит, что обида — фальшивая.

— Не обижайся, — он мягко целует её в висок. Жест такой привычный, такой нежный, что у меня что-то ёкает внутри. Губы Мии тут же растягиваются в довольную, счастливую улыбку.

Мир ставит дочь на пол, а сам обращается ко мне, его взгляд становится деловым.

— По рабочим, несколько человек я нашел. Но… стартовать они могут только второго января. Раньше — физически никак. Все разъезжаются. Я начну один, но за короткий срок, понимаешь, не вытяну в одного.

Мирослав делает паузу, смотрит на меня прямо, оценивая реакцию. Я молчу, переваривая информацию. Второго. Значит, Новый год… в персональном болоте.

— Так что, — продолжает он, и тон меняется, становится чуть более… настойчивым, но без давления. Предлагающим, а не приказывающим.

Мир смотрит на меня, и его взгляд — тяжелый, уставший, — задерживается на моём лице. Нет, не на лице. На губах. Неприлично долго. В воздухе между нами внезапно становится густо, сладко и невыносимо тесно от этого молчаливого изучения. Кровь ударяет в виски коротким, горячим импульсом, а по спине пробегает разом и холодок, и жар — противоборствующие волны, от которых хочется то сжаться в комок, то… сделать шаг навстречу. Мои собственные губы, предательски, будто сами по себе, слегка приоткрываются, чтобы впустить застрявший в горле воздух. Я чувствую, как по щекам разливается предательский румянец, и мне отчаянно хочется отвернуться, спрятаться, но веки будто отяжелели, а взгляд против воли, держит его. Этот взгляд — физическое прикосновение в полуметре расстояния.

— Поживешь пока у нас. Свободная комната есть. И… тем более, мы же, вроде как… договорились отмечать Новый год вместе.

10 глава

— Мирослав, — мой голос звучит тихо. Воздух, только что наполненный детским смехом, будто вымер. — Ладно… Отметить Новый год вместе — это одно. Но жить я у тебя не буду.

Я произношу это мягко, почти шёпотом, но каждое слово дается с усилием, будто вытаскиваю его из густой, сладкой паутины, что опутывает меня здесь.

— Настя, — голос Мира звучит тоже тихо, но в нём нет неуверенности, как у меня, только твёрдая, непоколебимая убежденность. — Я очень сильно настаиваю.

Мирослав делает лёгкий, почти незаметный шаг вперёд. Не угрожающе, а скорее просто занимая пространство. Затем не сводя с меня глаз, прикрывает дверь в гостиную, отрезая нас от остального мира, от убежавшей в свою комнату Мии.

И взгляд Мира меняется. Тень усталости отступает, растворяясь в чём-то другом. Его глаза, обычно пронзительные и холодные, как сталь, темнеют. Но не просто становятся темнее, в них появляется глубина, почти физическая плотность. И оттенок… порочный. Не развязный, а глубокий, осознанный, будто он видит не просто соседку в джинсах и свитере, а что-то сокровенное, спрятанное под этой одеждой, под этой защитой. Мирослав смотрит так, будто уже прикоснулся и теперь просто вспоминает ощущения.

Честно признаться, Мир гипнотизирует. Это тихий,