Феечка - подарок к новому году - Надежда Новикова

не сопротивлялась и не претендовала на имущество, я пообещал купить ей квартиру в Саратове. «Отступные», — сказал я ей. А про алименты заявил прямо: «Платить на чужого ребенка не буду. Не на того напала».

Развод я получил. Быстро и без проволочек. А про квартиру… Кто же всерьез верит таким обещаниям в момент развода? Ипотека на нашу двушку была оформлена до брака. Она была моей и только моей. Так что пусть едет к своим провинциальным родителям своим ребенком.

Изменщица осталась ни с чем, как и положено. Я чувствовал не праведный гнев, а скорее, ледяное удовлетворение. Справедливость восторжествовала.

В конце августа Оля родила сына. Давид. Когда мне сказали «у вас мальчик», я был на седьмом небе. Мой наследник. Моя кровь, наконец-то. Я ликовал.

Идиллия длилась ровно до того момента, как я привез их из роддома. Развернув одеяло, чтобы в сотый раз полюбоваться на сына, я… остолбенел. Мозг отказывался воспринимать картинку.

Ребенок был смуглым, с густыми черными волосиками и совсем не славянскими чертами лица. Ни одной моей черты. Даже Даша, та самая Даша, была больше похожа на меня. Она была светлой, с моим разрезом глаз.

Давид же выглядел как… как ребенок совсем других кровей. Южных, цыганских, кавказских — что угодно, только не моих, северных. И это имя, которое Оля выбрала — Давид… Оно теперь звучало как зловещая насмешка.

В голове, медленно и неумолимо, как ледокол, начала всплывать фраза, которую я когда-то сам сказал с усмешкой: «Платить за эту ахинею не буду».

Теперь я был готов заплатить любые деньги. Мне нужен был тест. Не «подруги-лаборантки», а в серьезной, официальной клинике. С моим личным присутствием.

Я смотрел на сына, на его смуглое личико, и прежняя уверенность рушилась, уступая место новому, щемящему и леденящему душу опустошению. И тихому, яростному шепоту в голове: «Оля… А что, если… ты сама большая затейница, чем я думал?»

Глава 17

Юра

Тест я, конечно, провел. Но Оля — это не Лена, тихая и уступчивая. Оля была бойцом, и весь ад только начинался. Мне пришлось пройти через череду судов, доказывая, что этот смуглый мальчик — не мой.

Каждый раз она являлась в зал с новым «неопровержимым» доказательством: очередной справкой с теми самыми злополучными 99,99999 %, которые теперь казались мне насмешкой.

А еще — с целыми трактатами, составленными, как я подозреваю, платными «экспертами». В них на полном серьезе доказывалось, что у меня в роду могла быть «цыганская прапрабабка», чьи рецессивные гены вдруг так ярко проявились в Давиде. Судьи смотрели на это цирк с каменными лицами и выносили решения...

Я потратил невероятное количество сил, времени и, что больнее всего, денег. Пока тянулась эта канитель, по решению суда я исправно отстегивал 50 % своей зарплаты на содержание «вынужденно неработающей» жены и «сына».

Каждый перевод был похож на нож в спину. Ипотеку на свою же квартиру тянул с огромным трудом, копя долги. Жизнь превратилась в финансовый кошмар.

И вот, наконец, правда восторжествовала. Суд вынес окончательное решение: отцом я не являюсь. Когда я вышел из здания, меня не переполняла радость — только горькая пустота. И в этой пустоте возник призрак прошлого… Лена и Даша.

Все познается в сравнении. Первая жена, которую я выгнал, ушла молча, с гордо поднятой головой, не выпрашивая ни гроша. А вторая… вторая была мне кармическим наказанием.

Я начал убеждать себя: Лена, намаявшись с провинциальной жизнью, с одиноким материнством, будет рада меня видеть. Ну, может, для приличия немного покапризничает, пококетничает — женская натура. А потом… потом я великодушно заберу ее обратно в столицу!

Ведь ей же нравилась московская жизнь, не чета этому захолустному Саратову. Мы все забудем, начнем с чистого листа. Я буду ей благодетелем, спасителем.

Эта мысль, отчаянная и эгоистичная, стала для меня спасательным кругом. И я поехал в Саратов...

Лучше бы я не ездил.

Тестя с тещей я застал дома. Их лица, увидев меня в дверях, не выразили ничего, кроме холодного, ледяного отчуждения.

— Лены нет. И она тебя не ждет, — сказал тесть коротко, не приглашая войти. От слова «совсем» меня просто отшили. Но я не сдался. Решил ждать. Устроился на скамейке в сквере напротив их дома.

Ближе к вечеру к подъезду плавно подкатил большой черный внедорожник, дорогой и уверенный. Со стороны водителя вышел мужчина. Он не просто вышел — он заполнил собой все пространство вокруг машины. Под стать автомобилю: широкие плечи, уверенные движения, спокойная сила.

Не моя нервная, натянутая как струна энергия, а именно фундаментальная, природная сила. Он обошел капот, открыл заднюю дверь.

И тут сердце мое сжалось. Из машины с визгом радости выпорхнула Даша. Она выросла, похорошела. Мужчина легко подхватил ее, подбросил высоко в воздух, и она залилась тем самым чистым, звонким смехом, которого я не слышал от нее уже давно.

Он хотел поставить Дашу на землю, но она обвила его шею и что-то взволнованно просила. Мужчина улыбнулся — широко, открыто — и подбросил ее еще раз, а потом еще, и их смех сливался воедино.

Потом мужчина протянул руку в салон, и вышла Лена. В ее движениях была та самая грация, которую я когда-то принимал за слабость, а теперь видел, как достоинство. У нее на руках спал малыш.

Лена поправила одеяльце, и на лице ее было выражение такого покоя и умиротворения, которого я не видел за все наши годы брака. Мужчина тут же, бережно забрал ребенка к себе на руки, освободив Лену.

Он что-то сказал, она улыбнулась в ответ, и они втроем — нет, вчетвером, с малышом — направились к подъезду. Семья. Настоящая, цельная, дышащая гармонией семья.

Я сидел на скамейке, замерзший, невидимый, раздавленный. Моя фантазия о «спасении» и «возвращении» рассыпалась в прах, оставив во рту вкус самой горькой, самой унизительной правды.

Они не просто справились без меня. Они нашли то, чего у нас с Леной уже и не было. И я, со своими судами, долгами и опустошенной душой, был здесь абсолютно лишним, жалким призраком из прошлого, которого даже не заметили.

Они скрылись в подъезде. А я еще некоторое время посидел, глядя на зажженные окна, за которыми теперь кипела жизнь, в которой для меня не было места. И понял, что потерял не просто жену и дочь. Я потерял все, что имело ценность, и променял это на мираж, который в итоге обошелся мне дороже, чем я мог себе представить.