Аид и Персефона. Симфония судьбы - Дана Делон

Губы Тристана накрыли ее. Его запах, его вкус, его тепло.

Она хотела закутаться в него, как в пушистое одеяло, и никогда не выбираться наружу. Ей хотелось спросить его: могу ли я спрятаться от этого мира в тебе?

Пожалуйста-пожалуйста, позволь мне.

Акт V

В крошечной девятиметровой студии на окраине Парижа пахло крепким кофе. В углу на столе лежал микрофон, на который была наброшена старая футболка – дешевая замена поп-фильтру, но в этом была своя романтика. Между пустой чашкой и горой разбросанных листков с отрывками из песен стоял компьютер. Мерцающий экран освещал парня в огромных наушниках, сидевшего за столом в одних бо́ксерах.

Тристан сводил биты, вспоминая ощущение маленькой ладони в своей. Он переслушал сэмпл, наверное, уже миллион раз, и каждый раз делал один и тот же вывод: чего-то не хватает.

Слова, однако, приходили в голову легко:

Эй, детка, в моих снах

ты часто голая.

И это странно – поцелуй же

был всего один.

Но, засыпая, вижу вновь,

как разметались волнами

Темные волосы по белой простыне…

Эй, детка, мои сны теперь

такие вольные!

Так не должно быть —

ты не дала мне повода.

Но снова сплю и снова снится,

как твое тепло

Ночным пожаром растворяется во мне.

Мягкое, нежное – буквально невесомое,

Оно обманчиво, ведь фейерверки

у тебя внутри.

Да – фейерверки, да – взрывные,

да – горят огнем,

Ночное небо прожигают в мою честь.

Он увидел свое отражение в черном экране и громко фыркнул.

– Ирис меня убьет, – пробормотал он.

Но прежде чем умирать, стоило довести трек до идеала. Тристан снова нажал play и тут же, не выдержав, со злостью щелкнул мышкой и выключил. Все звучало не так, как нужно. Он взял телефон и быстро написал: «Вы, случайно, не секретарь Ирис де ла Фонтен? Подскажите, когда я могу увидеть принцессу?»

На другом конце Парижа загорелся экран телефона, но Ирис этого не заметила. Девушка стояла посреди зала, держа скрипку, и повторяла один и тот же пассаж из Шуберта.

– Стоп! – профессор Верман поднял руку, и звук мгновенно смолк.

Он несколько секунд молча смотрел на Ирис, потом тихо сказал:

– Все идеально. Технически. Но музыкально – все хуже некуда.

Профессор в дорогом безупречном костюме сделал пару тяжелых шагов по залу, закинув руки за спину.

– Ты играешь, как метроном.

– Простите, – шепнула Ирис, опустив смычок.

– Не надо «простите». Объясни, что ты сейчас сыграла? – спросил он спокойно, но с железной ноткой в голосе. – Где развитие? Где кульминация?

Ирис замялась:

– Я…

Верман раздраженно выдохнул:

– Ирис, это не сборник этюдов Крейцера. Это музыка. Здесь есть логика, направление и смысл.

Он подошел ближе и указал на ноты на пюпитре.

– Вот, видишь? Виолончели задают тему, и ты должна ее подхватить – не механически, а вдыхая жизнь в мелодию. Но сейчас у тебя просто-напросто набор звуков, который не вызывает никаких чувств.

– Я пыталась… – начала Ирис.

Но профессор перебил ее:

– Нет, ты не пыталась, ты играешь на автопилоте. Это никуда не годится!

Он сделал паузу и продолжил уже тише, но все с тем же раздражением:

– Через неделю прослушивание в консерватории. Там не будут слушать, насколько чисто ты играешь. Им важно, насколько ты можешь заставить чувствовать музыку своим исполнением. Это то, что отличает талант от ремесленника.

Бабушка Софи, сидевшая сбоку, нервно сжала подлокотники кресла. Ирис ненавидела, когда та присутствовала на репетициях, но попросить бабушку не приходить не решалась – понимала, какая это будет обида.

– Начни с репризы, – коротко бросил профессор.

Ирис кивнула и снова подняла смычок. Она пыталась сосредоточиться, но мысли ее путались. Перед глазами вдруг всплыл силуэт Тристана. Ирис отдала бы все на свете, лишь бы репетиция закончилась и она смогла бы его увидеть. Но время тянулось мучительно долго.

Хмурое лицо бабушки мелькнуло в поле зрения, и взгляд Ирис невольно скользнул к окну, где отражалось ее собственное напряженное выражение лица.

– Нет, стоп! – резко сказал Верман. – Опять не слышишь альтов. Ты все время опаздываешь на их вступление. И зачем ты берешь фа-диез так, будто это акцент? Это не акцент, это продолжение линии!

Он устало провел рукой по волосам.

– Ты все время вне музыки. Пальцы работают, а голова где-то далеко.

Ирис молчала. Пальцы дрожали, смычок чуть вибрировал в руке.

– У тебя великолепная школа, Ирис, – произнес профессор уже тише. – У тебя есть отменный слух и техника. Но если ты не начнешь думать – это все бессмысленно.

Она не ответила.

– Все, на сегодня хватит, – сказал Верман и, отходя, добавил почти себе под нос: – В таком состоянии на сцену нельзя выходить.

Ирис сделала вид, что не услышала его. Стоило профессору уйти, как на нее набросилась бабушка.

– Дорогая, что это было? – тихо, но возмущенно спросила она. – Почему ты меня так позоришь?

В комнате резко стало холодно. Ирис ненавидела, когда бабушка говорила таким тоном. Обычно она начинала оправдываться и стараться в тысячу раз больше, но в этот раз что-то внутри оборвалось.

Она повернулась и хмуро произнесла:

– Думаю, мне разонравилась скрипка.

Слова прозвучали едва слышно, но будто оглушили бабушку. Софи де ла Фонтен смотрела на внучку широко раскрытыми бледно-голубыми глазами и не могла поверить в услышанное.

– Просто я… – Ирис спрятала скрипку в футляр и начала мерить комнату шагами. – Я ненавижу свои репетиции в последнее время, ненавижу держать скрипку, ненавижу играть… я просто… – Она споткнулась на этих словах и, упав в кресло, закрыла лицо ладонями. – Я так устала от всего этого…

Признание далось ей тяжело, но вместе с ним будто стало легче дышать. Эмоции, что давили на грудь, наконец вырвались наружу.

Комната погрузилась в вязкое молчание.

– Ненавидишь… – Бабушка то ли спросила, то ли просто повторила. От ее холодного голоса по коже Ирис пробежали мурашки. – Значит, я, как идиотка, выписываю тебе лучших преподавателей, умоляю людей тебя послушать и чему-то научить, а ты решила, что все это ненавидишь? Сядь ровно и посмотри на меня! – взревела Софи.

Спина выпрямилась сама собой,