Спорим, не отвертишься? - Мари Скай

Я стою посреди комнаты и дрожу.

Глава 9

Скелеты в шкафу миллионера

Когда звук ее шагов затихает, я позволяю себе выдохнуть.

И разрыдаться.

Слезы текут ручьем, я не могу их остановить. Я ненавижу себя за эту слабость, за то, что позволила ей меня задеть, за то, что её слова попали в цель. Потому что она права. Она во многом права.

Я — девушка из спального района. У меня нет денег, нет связей, нет будущего. У меня есть только мама, больная и уставшая, и долги, которые я пытаюсь закрыть. А у него — весь мир. Квартира с панорамными окнами, машины, яхты (наверняка есть яхта), счета в швейцарских банках. И что я могу ему дать? Что я могу предложить такого, чего у него уже нет?

Я иду на кухню, наливаю воды из-под крана, потому что на бутилированную сил нет, пытаюсь успокоиться. Руки трясутся так, что я роняю стакан. Он падает на пол и разбивается вдребезги. Осколки разлетаются по всей кухне.

— Черт! Черт! Черт! — я смотрю на осколки и реву еще сильнее.

Я опускаюсь на пол и начинаю собирать их дрожащими руками. Красивая кухня, дизайнерский пол, и я — вся в слезах, в его футболке, на полу, как последняя идиотка.

Один осколок впивается в палец. Я вскрикиваю, смотрю на выступившую кровь — ярко-красную на белой коже — и чувствую себя полным ничтожеством.

— Алиса?

Голос сзади. Я замираю. Не может быть. Он же уехал.

Я оборачиваюсь.

Александр стоит на пороге кухни. Бледный, взъерошенный, в той же одежде, в которой уехал — рубашка помята, пиджак перекинут через руку, под глазами тени. И смотрит на меня так, будто я — призрак. Будто я — самое дорогое, что у него есть, и сейчас это дорогое разваливается на части прямо у него на глазах.

— Саша, — выдыхаю я. Голос хриплый, заплаканный.

— Что случилось? — он подходит быстро, опускается рядом со мной прямо на пол, не обращая внимания на осколки. — Почему ты плачешь? Что с рукой?

— Ничего, — я пытаюсь улыбнуться, но выходит гримаса. — Я просто дура. Разбила стакан.

Он берет мою руку, смотрит на порез. Кровь все еще сочится, капает на пол.

— Надо обработать, — говорит он. — Пойдем.

— Саша, — я не двигаюсь. — Там была Вероника.

Он замирает. Смотрит на меня.

— Что?

— Пришла за вещами. У неё были ключи. Она… мы поговорили.

— Что она тебе сказала?

— Правду, — я смотрю ему в глаза, и слезы снова текут. — Сказала, что я — девушка из трущоб, которая вляпалась в историю, которая ей не по зубам. Что ты не можешь быть со мной по-настоящему. Что это всё игра. Что ты не умеешь любить, только пользоваться. Что я останусь у разбитого корыта, как и все.

— Алиса…

— И она права, Саша. Она во многом права. Посмотри на меня — я сижу на полу в твоей квартире, в твоей футболке, с разбитым стаканом и порезанным пальцем, и реву, как дура. А ты — ты миллионер, у тебя весь мир у ног. Что я могу тебе дать? Что?

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Потом берет мое лицо в ладони — осторожно, нежно, как будто я сделана из хрусталя.

— Слушай меня, — говорит он тихо, но жестко. — Слушай и запоминай.

— Саша…

— Я сказал, слушай.

Я замолкаю.

— Та девушка, которую я встретил в баре неделю назад — она не была из трущоб. Она была королевой, которая просто потеряла корону. Та девушка, которая согласилась на безумную сделку, чтобы спасти семью — она героиня, а не жертва. Та девушка, которая прошлой ночью была со мной — она лучшая, что случалась в моей жизни за все тридцать лет.

— Но…

— И та девушка, которая сейчас сидит передо мной, вся в слезах, с порезанным пальцем, в моей футболке — она самая красивая, самая настоящая, самая моя. И я не позволю какой-то озлобленной бывшей, которая ничего не значит в моей жизни, разрушить то, что между нами.

— Саша, я…

— Я люблю тебя, Алиса, — говорит он. — Слышишь? Люблю. Не за контракт, не за игру, не за то, что ты согласилась на эту авантюру. Просто тебя. За то, как ты смеешься. За то, как кусаешь губы, когда волнуешься. За то, как смотришь на мир своими огромными глазищами, будто видишь в нем что-то, чего не вижу я. И если ты сейчас скажешь, что хочешь уйти — я не буду держать. Но знай: я буду бороться за тебя до последнего. До конца. Пока ты не поверишь, что мы — настоящие.

Я смотрю на него. В его глаза. В них столько искренности, столько боли, столько надежды, что мне становится больно физически.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я. — И это самое страшное.

Он улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени.

— Почему страшное?

— Потому что я никогда не любила. Потому что я не знаю, как это — быть любимой. Потому что ты — первый, и если ты разобьешь мне сердце, я не соберу его обратно.

— Я не разобью, — он целует меня в лоб. — Обещаю.

— Ты не можешь этого обещать.

— Могу. И обещаю.

Он прижимает меня к себе, и я чувствую, как его руки обнимают меня, защищают, согревают. И мне становится легче. Немного. Но легче.

Мы сидим на полу кухни, среди осколков разбитого стакана, обнявшись, и я постепенно перестаю дрожать.

— Давай обработаем руку, — говорит он наконец.

— Давай.

Он ведет меня в ванную, сажает на край, достает аптечку — огромную, профессиональную, как в больнице.

— Ты что, операции дома проводишь? — удивляюсь я.

— Я спортсмен, — усмехается он. — Травмы бывают. А ты теперь в моей жизни, так что придется терпеть мою паранойю.

Он обрабатывает порез — аккуратно, нежно, сосредоточенно. Я смотрю на его руки — сильные, уверенные, с длинными пальцами. Руки, которые час назад касались меня так, что я забывала свое имя.

— Готово, — говорит он, заклеивая палец пластырем. — Жить будешь.

— Спасибо, доктор.

— Обращайся.

Он поднимает глаза, и мы встречаемся взглядами. Между нами снова возникает то самое — электричество, искра, притяжение.

— Саша, — шепчу я.

— Ммм?

— Поцелуй меня.

Он не заставляет просить дважды.

Его губы на моих — и мир снова перестает существовать. Только он и я. Только этот поцелуй — глубокий, отчаянный, жадный. Я чувствую его дыхание, его запах, его руки на