Ищу няню. Интим не предлагать! - Tommy Glub

— Она врет! Дети всегда врут!

— Кристина. Уходи. Сейчас.

— Нет! Нет, я не уйду! Ты должен понять — мы созданы друг для друга! Я идеальная для тебя! Я красивая, умная, я из хорошей семьи...

— Ты больная, — обрывает Ермаков. — И если ты не уйдешь в течение минуты, я вызову охрану.

Тишина.

Потом — цоканье каблуков. Громкое, злое.

— Ты пожалеешь, Влад. Слышишь? Пожалеешь!

Хлопок двери.

Тишина.

Я выдыхаю. Не заметила, как задержала дыхание.

Маша рядом со мной — бледная, напряженная. Смотрит на дверь кухни широко распахнутыми глазами.

Шаги. Приближаются.

И в дверях появляется Ермаков.

Он выглядит... уставшим. Измотанным. Костюм идеальный, как всегда, но под глазами — тени, а на лбу — глубокая складка.

Его взгляд находит меня, и на секунду я вижу что-то похожее на смущение. На неловкость. На вину.

— Евгения, — говорит он тихо. — Простите. Вы не должны были это слышать.

Я качаю головой.

— Все в порядке.

— Нет, не в порядке. — Он трет переносицу, и этот жест — такой человеческий, такой усталый — делает его вдруг совсем другим. Не холодным миллионером, а просто мужчиной, у которого был очень длинный день. — Эта женщина... У нее проблемы с головой… Я должен был давно оградить от нее Машу.

— Папа?

Голос Маши — тонкий, дрожащий.

Ермаков оборачивается к ней, и я вижу, как меняется его лицо. Холод исчезает. Жесткость исчезает. Остается только... любовь. Чистая, безусловная любовь, от которой у меня щиплет в глазах.

— Иди сюда, солнышко.

Маша срывается с места и бросается к нему. Влетает в его объятия, обхватывает руками, прижимается изо всех сил.

Ермаков опускается на одно колено, обнимает ее, прижимает к себе. Целует в макушку. И просто держит — долго, крепко.

— Папа, — шепчет Маша в его плечо. — Папочка, я так боялась.

— Чего, маленькая?

— Что ты... что ты выберешь ее. Вместо меня. Что ты меня променяешь.

Ермаков отстраняется, берет ее лицо в ладони. Смотрит в глаза — серьезно, внимательно.

— Послушай меня, Маша. Послушай внимательно, — голос его тихий, но твердый. — Я никогда тебя не променяю. Ни на кого. Никогда. Ты — моя маленькая принцесса. Самое важное, что у меня есть. Слышишь?

— Слышу, — Маша всхлипывает.

— Никакая женщина в мире не заставит меня выбирать между ней и тобой. Потому что выбора нет. Ты — первая. Всегда.

Он подхватывает ее на руки — легко, привычно — и поднимается. Маша обнимает его за шею, кладет голову ему на плечо.

— Я люблю тебя, папа.

— Я тебя тоже, солнышко. Больше всего на свете.

Я стою у стены и чувствую, как что-то горячее катится по щеке.

Смахиваю быстро, пока никто не заметил.

Но Ермаков замечает. Бросает на меня короткий взгляд — и ничего не говорит. Просто кивает. Благодарно, почти незаметно.

— Пора спать, маленькая, — говорит он Маше. — Уже поздно.

— А Женя?

— Женя поедет домой. Ее тоже дома ждут.

Маша поднимает голову.

— Женя, ты придешь завтра?

— Приду, — обещаю. — Обязательно приду.

— Точно-точно?

— Точно-точно.

Она улыбается — сонно, счастливо — и снова утыкается в плечо отца.

Ермаков переводит взгляд на меня.

— Евгения. Спасибо. За то, что остались. За то, что не оставили ее одну с... — он не договаривает, но я понимаю. — Андрей отвезет вас домой.

— Спасибо, но я могу на метро...

— Андрей отвезет, — повторяет он, и это не предложение. — Уже поздно. И это меньшее, что я могу сделать после... — он снова не договаривает.

Я киваю.

— Хорошо.

Забираю сумку, куртку. Прохожу мимо них к выходу.

— Евгения.

Оборачиваюсь.

Ермаков смотрит на меня. И в его глазах — что-то, чего я не могу прочитать. Что-то глубокое, сложное.

— Спасибо, — говорит он просто.

И почему-то от этого простого «спасибо» мне становится теплее, чем от любых слов, которые я слышала за последние годы.

— Не за что, — отвечаю тихо. — До завтра.

Андрей ждет у подъезда. Всю дорогу мы молчим — он ведет машину, я смотрю в окно на ночной город.

И думаю о девочке, которая боялась, что отец выберет не ее.

О мужчине, который встал на колени, чтобы посмотреть дочери в глаза.

О любви, которая не нуждается в словах.

И о том, что, может быть, эта работа — именно то, что мне нужно.

9 глава

Месяц.

Всего месяц — и я знаю, что Маша любит какао с маленькими зефирками, но только с розовыми, потому что «белые невкусные». Что она терпеть не может манную кашу, но обожает овсяную с бананом. Что засыпает она только с ночником в форме луны и обязательно обнимая плюшевого кота.

Месяц — и я выучила расписание Нины Павловны, маршруты Андрея, привычки охранника на первом этаже, который всегда здоровается со мной по имени и желает чудесного дня.

Месяц — и эта работа стала чем-то большим, чем просто работа…

…— Три плюс пять?

— Восемь! — Маша подпрыгивает на стуле. — Легко!

— А семь плюс четыре?

Она хмурится, загибает пальцы под столом — думает, что я не вижу.

— Одиннадцать?

— Умница!

Маша расцветает. Буквально — щеки розовеют, глаза начинают блестеть, и она смотрит на меня так, будто я только что вручила ей медаль.

— А давай еще! Давай сложные!

Я смеюсь.

— Давай. Но сначала — перерыв. Сок, печенье, и потом продолжим.

Она не спорит. Раньше спорила — в первую неделю. Проверяла границы, смотрела, где можно надавить. А потом поняла, что я все же ей не враг. Что мне можно доверять.

И перестала.

Мы сидим на кухне, пьем яблочный сок, и Маша рассказывает про школу. Про мальчика Пашку, который дергает ее за косички. Про учительницу Марину Сергеевну, которая «строгая, но справедливая». Про подружку Настю, с которой они вместе рисуют на переменах.

Я слушаю. Киваю. Задаю вопросы.

И думаю о том, как же мало нужно ребенку. Просто внимание. Просто присутствие. Просто кто-то, кто слушает — по-настоящему слушает, а не кивает на автомате.

— Женя, — Маша вдруг замолкает посреди рассказа.

— Да, солнышко?

— А ты меня не бросишь?

Вопрос — как удар под дых. Я отставила стакан, смотрю на нее.

— С чего это такие мысли?

Маша опускает глаза, ковыряет пальцем край стола.

— Все уходят. Няни. Сначала хорошие, а потом… потом уходят…

Я протягиваю руку, накрываю ее ладошку своей.

— Маша, посмотри на меня.

Она поднимает взгляд. В ее глазах — страх. Детский, искренний страх потери.

— Я никуда не денусь, — говорю твердо. — Пока ты хочешь, чтобы я