Ищу няню. Интим не предлагать! - Tommy Glub

— Договорились, — она улыбается. Робко, неуверенно. Но улыбается.

И я понимаю, что дала обещание, которое не имею права нарушить.

Дни складываются в недели.

Мы делаем уроки — и Маша схватывает все на лету. Она действительно умная. Не просто сообразительная — по-настоящему умная. Читает бегло, считает в уме, задает вопросы, от которых иногда я сама теряюсь.

…— А почему небо голубое?

— А куда деваются звезды днем?

— А правда, что динозавры превратились в куриц?

Я не отмахиваюсь. Не говорю «потом» или «спроси у папы». Ищу ответы вместе с ней. Показываю картинки, объясняю простыми словами. И вижу, как загораются ее глаза.

Это чувство — наблюдать, как ребенок узнает что-то новое — ни с чем несравнимо.

В школе у нее появляются пятерки. Сначала одна. Потом еще. Потом учительница пишет в дневнике: «Маша очень старается, большой прогресс».

В пятницу вечером — ровно через месяц после моего первого дня — Ермаков приходит домой раньше обычного.

Я сижу с Машей в гостиной, мы собираем пазл. Огромный, на тысячу деталей — замок в горах. Маша искала все угловые элементы, пока я сортировала по цветам.

Хлопает дверь.

— Папа!

Маша срывается с места и бежит в прихожую. Я остаюсь сидеть на полу, среди разбросанных деталей пазла.

Голоса из прихожей — его низкий, ее звонкий. Смех. Что-то падает — кажется, зонтик.

Потом шаги, и они появляются в гостиной. Маша — на руках у отца, обнимает его за шею. Ермаков — в расстегнутом пальто, с растрепанными волосами, совсем не такой идеальный, как обычно.

И почему-то именно таким он нравится мне больше.

Стоп.

Нравится?

Я отгоняю мысль.

— Евгения, — он опускает Машу на пол, — можно вас на минуту?

Киваю, поднимаюсь. Отряхиваю свободные брюки.

Мы выходим в коридор. Ермаков достает из внутреннего кармана пиджака конверт.

— Это вам.

— Что это?

— Премия, — он протягивает конверт. — За месяц работы.

Я не беру.

— Владислав Андреевич, я...

— Возьмите, — он почти улыбается. Уголок губ дергается вверх — едва заметно. — Маша за этот месяц изменилась. Стала спокойнее. Увереннее. Оценки... — он качает головой. — Я разговаривал с учительницей. Она в восторге.

— Это заслуга Маши, не моя.

— Это заслуга вас обеих.

Он снова протягивает конверт. Настойчиво.

— И еще, — добавляет, когда я наконец беру. — Вы прошли испытательный срок. Официально. С понедельника — полная ставка, полный соцпакет, все как положено.

Я смотрю на конверт в своих руках. Потом на него.

— Спасибо, — говорю тихо. — Правда, спасибо. Мне очень... — я запинаюсь, подбирая слова. — Мне очень нравится работать с Машей.

Он кивает. Молча. Но в его глазах — что-то теплое. Что-то, чего раньше не было.

— До понедельника, Евгения.

— До понедельника.

Выходные тянутся медленно.

Я убираюсь в квартире, готовлю еду на пару дней, говорю с мамой. Мама спрашивает, как дела на работе. Говорю — хорошо. Она не верит, переспрашивает. Я смеюсь и повторяю — правда хорошо.

Впервые за долгое время — правда хорошо.

Вечером субботы смотрю кино, кутаюсь в плед. За окном — дождь, мелкий, нудный, осенний.

А в воскресенье утром меня будит звонок.

Шесть сорок три. На экране — «Ермаков В.А.»

Сердце екает. Он никогда не звонил так рано, еще и в выходной. Вообще редко звонил — обычно писал Андрей.

— Алло?

— Евгения, — его голос напряженный, — простите, что так рано.

— Что случилось? — сажусь на кровати, сон слетает мгновенно.

— У Маши температура тридцать восемь и семь. Врач уже был, выписал лечение, но...

Он замолкает.

Я слышу его дыхание в трубке. Слышу, как он подбирает слова.

— Мне нужно на работу. Важная встреча. Но я не могу оставить ее одну…

— Я буду через сорок минут, — говорю, уже вставая с кровати.

— Евгения, вы… извините…

— Через сорок минут, — повторяю тверже. — Максимум через час, если пробки.

Тишина.

Потом — выдох. Долгий, медленный.

— Спасибо.

Одно слово. Но сколько в нем всего…

— Не за что. До скорого.

Сбрасываю звонок. Бегу в ванную.

Душ — три минуты. Одеться — две. Волосы в хвост, лицо — без макияжа, некогда.

Хватаю сумку, ключи, телефон. На пороге вспоминаю — возвращаюсь, достаю из шкафа банку малинового варенья. Бабушкиного. Берегла для особого случая.

Кажется, случай настал.

Выбегаю из подъезда. Такси — уже вызвано, ждет у дома. Благослови бог приложения.

Город воскресным утром пустой. Мы летим по проспектам, почти не тормозя.

Двадцать восемь минут.

Я вваливаюсь в подъезд, киваю охраннику, влетаю в лифт.

Дверь открывает Ермаков — уже в костюме, но без галстука. Под глазами — темные круги, будто не спал всю ночь.

Наверное, так и есть.

— Ты быстро, — говорит он. Почти удивленно и резко перейдя на “ты”.

— Пробок не было.

Я прохожу внутрь. Квартира — непривычно тихая. Никакого телевизора, никакой музыки.

— Где она?

— В своей комнате. Спит. Дал лекарство полчаса назад.

Я киваю, направляюсь наверх. Но останавливаюсь, оборачиваюсь.

— Езжайте. Я справлюсь.

Ермаков стоит в прихожей и смотрит на меня. Странным взглядом. Долгим.

— Ты… Вы... — он не договаривает. Качает головой. — Спасибо. Правда.

— Езжайте, — повторяю мягче. — Она в надежных руках. Обещаю.

Он кивает. Берет портфель, ключи от машины.

У двери оборачивается.

— Я постараюсь вернуться как можно раньше.

— Не торопитесь. Делайте, что должны. Мы справимся.

Дверь закрывается.

Я стою в тишине квартиры, вдыхаю знакомый запах — чего-то дорогого, древесного, с нотками кофе.

А потом иду к Маше.

Она спит, разметавшись по подушке. Лоб влажный, щеки красные. Дышит тяжело, с присвистом.

Я сажусь на край кровати. Осторожно убираю волосы с ее лица.

— Ничего, солнышко, — шепчу. — Поправишься. Я рядом.

Маша вздыхает во сне и, не просыпаясь, находит мою руку.

Сжимает.

И не отпускает.

10 глава

Маша просыпается в девять.

Я слышу сначала кашель — сухой, надрывный — потом тихий всхлип. Срываюсь с кресла, где просидела последние два часа, листая телефон.

— Женя? — голос хриплый, севший.

— Я здесь, солнышко. Здесь.

Она смотрит на меня мутными глазами. Щеки горят, губы потрескались.

— Пить хочу...

Подношу стакан с водой. Придерживаю ее голову, пока она делает маленькие глотки. Вода проливается на подбородок, стекает на пижаму.

— Не торопись. Маленькими глоточками.

Маша отодвигает стакан, откидывается на подушку. Глаза закрываются сами собой.

— Голова болит, — шепчет она. — И горло.

— Знаю, маленькая. Знаю.

Кладу ладонь ей на лоб. Горячий. Слишком горячий.

Смотрю на часы — до следующей дозы лекарства еще полтора часа.

— Давай я тебе компресс сделаю?

Маша кивает, не открывая глаз.

Иду на кухню, нахожу чистое полотенце, мочу