Мучение - Хлоя Уолш

Чистый, чёртов адреналин растёкся по венам, забирая с собой напряжение и возвращая мне хоть какую-то иллюзию контроля над этим дерьмовым хаосом, в который превратилась моя жизнь.

С яростью в крови и мыслями о мести я работал до изнеможения, игнорируя протесты своего тела, заставляя этот чёртов простреленный плечевой сустав держаться.

До ранения мне не приходилось беспокоиться о своей физической форме. Это было заложено в моей природе. Годы жёстких тренировок и боёв привели меня в практически идеальное состояние.

Сила была единственным преимуществом, которое у меня было, потому что, чёрт возьми, я точно не был самым умным парнем в мире, но теперь одна-единственная пуля лишила меня даже этого.

Конечно, теперь я мог читать едва-едва, благодаря упрямству и настойчивости моей жены.

Я мог написать смс и даже оформить базовое письмо по электронной почте. Чёрт, теперь я даже мог разобрать контракты, которые подписывал, но я не был, блять, Эйнштейном.

Дыра, которую Хави проделал во мне два месяца назад, забрала не только подвижность моей правой руки.

Она забрала мою уверенность.

Я не знал, сколько прошло времени, но мой плейлист закончился, и iPod переключился на другой, который мне не был знаком.

Тиган, догадался я.

Она обожала музыку. Подбирала лучшие треки и постоянно удивляла меня своим разносторонним вкусом. Она знала почти все песни на свете.

Заинтригованный, я продолжил тренировку, вслушиваясь в слова каждой песни, что играла.

Одна композиция заставила меня замереть.

Как только Lock-Sport-Krock Никола Сарчевича зазвучала в колонках, я вздрогнул.

Я не мог слушать это.

Не сейчас.

Я уже собирался сменить трек, но передумал. Уперев руки в столешницу, я опустил голову и заставил себя дослушать эти разрывающие душу слова...

— Ты собираешься подойти и сказать что-то его матери? — тихо спросил Лаки.

Что именно, подумал я. "Простите, что ваш сын мёртв. Это моя вина. Его кровь на моих руках?" Я покачал головой и остался стоять неподвижно, уставившись прямо перед собой, пока тело Томми Мойет опускали в могилу.

Я его подвёл, и все здесь это знали.

И ни одно слово не могло исправить этого.

Никакие поступки не могли это изменить.

Мой друг был мёртв, и это полностью моя вина.

После похорон я сбежал в машину. Я просто не мог больше выносить любопытные взгляды и сочувственные выражения лиц.

Я не заслуживал сочувствия.

Вся эта хрень — на моей совести.

Единственное стоящее, что сделал Жером Хави, это признал вину. Не было ни суда, ни долгих разбирательств, и слава богу. Потому что если бы мне пришлось ещё раз увидеть, как мать Томми рыдает в зале суда, я бы потерял последние остатки самообладания.

Суд.

Судьи.

Присяжные…

Я сыт этим по горло.

За последние месяцы я пережил достаточно судебных процессов, приговоров и заседаний присяжных, чтобы хватило на всю жизнь.

Джей Ди тоже не было видно уже несколько месяцев. Ни слуху, ни духу. Но я не был настолько наивен, чтобы верить, что всё кончено. Я заключал слишком много сделок за эти годы. В том числе и одну десять лет назад. Сделку, которая стоила мне очень многого.

Мог ли я положиться на слово Гонсалеса?

Мог ли я доверить ему безопасность Тиган?

Нет, единственный человек, на чьё слово я мог рассчитывать, это я сам…

— Ноа? Что ты тут делаешь?

Звук голоса Тиган вывел меня из раздумий, и я резко поднял голову.

Тиган стояла наверху лестницы, одетая в одну из моих рубашек. Она сонно огляделась.

— Сейчас же пять утра.

Мне хотелось сказать ей так много, но единственное, что я смог выдавить:

— Не могу уснуть.

— А. — В её прекрасных глазах отразилось понимание. — Хочешь, я составлю тебе компанию?

Последнее, чего я хотел, это чтобы она была рядом.

Не потому, что я не хотел её, хотел, отчаянно, а потому, что я был в ужасном настроении, и всё, что вылетело бы из моего рта, было бы ядовитым и жестоким.

Я покачал головой и отпил глоток «Гаторейда».

— Нет, всё нормально. — Вздохнув, я вытер рот большим пальцем. — Я скоро приду.

Она простояла на ступенях ещё минуту, внимательно наблюдая за мной.

От того, как она сейчас на меня смотрела, с такой грустью, меня замутило.

Я ненавидел себя за то, что был причиной боли в глазах моей жены.

Я разрушал всё и даже не хотел этого.

— Торн, — хрипло позвал я.

— Да?

Она посмотрела на меня с надеждой.

— Я люблю тебя, — сказал я.

Наконец, не найдя в моих глазах того, что искала, она тихо ответила:

— Я тоже тебя люблю, Ноа.

Затем развернулась и ушла.

Разочаровывать свою жену – определённо не то, чем я хотел бы заниматься.

Подавив чувства, грозившие похоронить под собой здравый смысл, я снова сосредоточился на груше перед собой.

Держи взгляд на пончике, а не на дырке.

Старая мантра всплыла в голове, вновь и вновь преследуя меня.

Я продолжал наносить удары.

Не остановился, когда мои костяшки начали кровоточить.

Даже не остановился, когда засохшие корки на ранах снова треснули и кровь залила всё вокруг.

Я никогда не сдамся.

Я никогда не откажусь от этого.

ГЛАВА 4

Тиган

Неуклюжие лодыжки.

Впервые за почти двадцать шесть лет я обзавелась парой крайне непривлекательных неуклюжих лодыжек. Я видела свои детские фотографии, знала, что была худышкой. Значит, этот новый «бонус» – это исключительно заслуга мистера Ультра-Сперматозоида, который прямо сейчас занимался в нашем домашнем спортзале в подвале.

Там же, где я находила его каждую ночь последние восемь недель.

Внизу, в подвале.

Наказывая себя.

Терзая свой разум воспоминаниями и картинами, о которых он никогда не говорил.

Я знала, что ему снятся кошмары. Он этого не говорил, но я не дура. Я знала, как звучат ночные ужасы. Я пережила их на собственной шкуре. Особенно когда умерла моя мать.

Полгода подряд я просыпалась, буквально крича во всё горло.

Ноа мог пытаться скрывать это от меня сколько угодно, но я знала, что он проходит через свой личный ад.

Ноа страдал, а я была бессильна что-то сделать.

Он не ребёнок.

Я не могу заставить его открыться и говорить о своих чувствах.

Ноа делает только то, что хочет. Его нельзя просто взять и подтолкнуть в нужную сторону.

Злого Ноа я могла выдержать.

Но грустный Ноа…

Грустный Ноа разрывал мне сердце.

Он напоминал мне огромного,