Искры осени - Л. В. Риверс

— Где ты был? — мой голос прозвучал тихо, но острее, чем я собиралась.

Он швырнул ключи на стол — грохот заставил меня вздрогнуть.

— На работе.

— Уже за полночь, — сказала я. — Работа не длится так долго. Не твоя.

Его плечи напряглись. Он обернулся, лицо потемнело, глаза сузились, будто я обвинила его в преступлении.

— То есть теперь ты за мной следишь?

— Я волновалась, — я медленно поднялась. Горло сжалось, но слова всё равно вырывались. — Ты приходишь всё позже и позже. Не отвечаешь на звонки. Не объясняешь, где был.

Он рассмеялся — коротко, горько.

— Ты думаешь, я тебе изменяю, да?

Это слово повисло в воздухе, как лезвие. Я хотела забрать его обратно, вонзить себе в грудь, лишь бы не оставить его, между нами, но было уже поздно.

— Я просто… — глаза защипало. — Я просто хочу правды. Пожалуйста.

Он с силой ударил ладонью по столу. Звук заставил меня вздрогнуть.

— Боже, какая ты жалкая. Постоянно ноешь, постоянно подозреваешь. Ты вообще понимаешь, как это утомляет? Я работаю весь день, надрываюсь, а потом прихожу домой. И что? Вижу тебя, ревущую и обвиняющую меня в чем-то?

— Я не обвиняю…

— Обвиняешь. — Его голос взлетел до крика, острый, как нож. — Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь, когда я опаздываю? Будто ждешь, чтобы поймать меня на чем-то. Ты параноик. Ты неуверенная. Ты… — он взмахнул рукой, и на лице отразилось отвращение. — Ты жалкое недоразумение, Эмбер.

Слезы полились — горячие и неостановимые. Я прижала ладони к лицу, пытаясь их сдержать, но рыдания всё равно вырвались наружу. Такие, что трясут грудь и царапают горло. Безобразные.

Он не двинулся. Не смягчился. Просто стоял, глядя на меня так, будто моя боль была еще одним его раздражителем.

И сквозь собственные рыдания я вспомнила то, что однажды сказала бабушка. Мы пекли печенье — мука опылила её фартук, её руки были теплыми, пока она формировала тесто. Она сказала: «Мужчина, который видит твои слезы и чувствует только злость — это не тот, кто тебя любит. Такой мужчина любит только себя».

В ту ночь её слова вернулись так ясно, что я почти слышала её голос сквозь бурю за окном.

Я опустила руки, щеки горели, глаза опухли. Он всё так же смотрел на меня с холодной яростью, будто я — досадная помеха.

— Посмотри на себя, — процедил он. — Еще удивляешься, почему мне не хочется домой приходить? Вот почему. Ты превращаешь всё в сплошное страдание.

Я не могла дышать. Комната стала меньше, дождь — громче. Всё тело трясло. Где-то глубоко внутри я знала: он уже дал мне тот ответ, которого я боялась. Не признанием, но своей жестокостью. Если бы в нем оставалась любовь — он бы не оставил меня стоять там одну, с одним лишь призраком бабушки, утешающим меня.

Память так вцепилась в меня, что я не заметила, как сжимаю полку в магазине, пока не моргнула и настоящее не вернулось в фокус. Снаружи всё так же ревела буря, но теперь это была всего лишь вода по стеклу. Не саундтрек к разваливающейся жизни.

Я медленно отпустила полку — пальцы ныли. Грудь всё еще болела от привидения той ночи. От стыда, беспомощности, того, как я умоляла о крошках доброты.

Может, это и к лучшему, что я не попросила у Дина номер. К лучшему, что у меня нет способа связаться с ним. Потому что вдруг я снова позволю себе надеяться и всё закончится так же? Что, если я повторю ту же ошибку?

Я прижала руку к груди и сделала долгий, ровный вдох. В магазине пахло корицей и бумагой — безопасно и привычно. Но внутри я чувствовала себя женщиной, которая всё еще учится ходить босиком по битому стеклу.

Может, я еще не готова.

Может, я никогда не буду готова.

И всё же, даже когда я пыталась убедить себя в обратном, перед глазами вновь всплыло тёплое, чуть смущённое лицо Дина.

Дождь так грохотал по окнам, что на миг мне показалось — мир за стеклом исчез совсем. Я всё ещё опиралась о полку, стряхивая с себя воспоминание, вывернувшее меня наизнанку, когда над дверью звякнул колокольчик.

В магазин впорхнула женщина, увлекая за собой бурю.

Ей было около тридцати, высокая, с длинными темными волосами, прилипшими влажными волнами к пальто. Каблуки чётко цокали по деревянному полу, пока она спешно закрывала за собой дверь, прерывисто дыша, словно бежала сквозь ливень. Её аромат добрался до меня раньше, чем голос — дорогой, многослойный, с нотами жасмина и мускуса, достаточно насыщенный, чтобы пробиться сквозь запах дождя.

Макияж у неё был мягкий, но безупречно выверенный — такой бывает у тех, кто учился у лучших. Дождь слегка размазал подводку вокруг её ярко-зеленых глаз, но это только усилило впечатление: она выглядела как картина, размытая слезами. У тонкой шеи поблёскивало изящное ожерелье, а когда она убрала волосы за плечо, я заметила вспышку света на обручальном кольце. Её сумка — гладкая, кожаная, строгая — принадлежала к тем вещам, что шепчут о старых деньгах, не повышая голоса.

— Простите, — быстро произнесла она. Тон вежливый, но собранный, будто извиняться ей не приходилось вовсе. — Надеюсь, я не помешала. Мне просто нужно было укрыться от дождя хоть на минуту.

— Конечно, пожалуйста. — Я вышла из-за прилавка, машинально включая режим хозяйки. — Можете поставить вещи вот сюда. Сейчас принесу полотенце.

Я поспешила наверх и достала из шкафа одно из самых мягких. Когда вернулась, она стояла у прилавка, аккуратно водрузив сумку на высокий стул.

— Вот, — сказала я, протягивая полотенце.

Она взяла его с благодарной улыбкой.

— Спасибо. Глупо было думать, что я успею добежать домой, прежде чем начнется дождь. Я только что сделала маникюр, а посреди улицы ветер вырвал зонт из рук. А потом, как назло, сел телефон. Настоящий день из тех.

Голос у неё был гладкий, утончённый, с тем едва уловимым оттенком, который появляется у тех, кого с детства учили осанке и манерам. Она бережно промокала лицо и волосы, стараясь сохранить остатки макияжа после встречи со стихией.

— Сочувствую, что вас так накрыло, — сказала я. — Можете остаться сколько нужно. Хотите кофе? Он поможет согреться.

— Было бы чудесно. — Она выдохнула, в этом выдохе проскользнула едва заметная дрожь, а потом протянула мне руку: — Я Александра. Александра Фэйрчайлд.