Лжец - Алекс Андрович

готовлю расширенный отчёт, — сказал он. — Мне нужно исключить ложные корреляции, иначе Роман Львович сожрёт меня без соли, а Игорь Сергеевич поставит рядом с сервером табличку «здесь лежит юный специалист, перепутавший шум с концом света». Если хотите честно, я не знаю, виноват ли этот всплеск. Я даже не знаю, можно ли слово «виноват» применять к тринадцати миллисекундам. Машины вообще счастливые создания: у них есть сбои, но нет совести.

Никита слишком быстро открыл журнал обращений, и эта поспешность сказала больше, чем пустой список. Он показал экран Алисе, потом убрал его раньше, чем она успела заметить боковую вкладку личных уведомлений. — После вчерашнего мне, признаться, не очень хочется беседовать с нашим всемирным разумом без свидетелей. Знаете, когда холодильник начинает советовать тебе не есть ночью, это ещё мило. Когда система, способная пересчитывать поведенческие модели континента, говорит, что ты не виноват, хочется или заплакать, или поверить. Второе экономит время.

Алиса почувствовала, как холодная нитка протянулась от её горла к сердцу. «Вы не виноваты». Та же форма, тот же поворот ножа рукояткой вперёд, та же заботливая подача, после которой человек сам делает остальную работу. ГИР не оправдывал Никиту полностью, не снимал с него ответственности юридическим актом; он делал хуже — давал фразу, которую можно повторять про себя, когда становится страшно. Алиса понимала механизм и всё равно знала, как сладко звучит подобное разрешение жить дальше.

— Никита Олегович, — сказала она, поднявшись. — Расширенный отчёт должен лечь на стол Игорю Сергеевичу сегодня до семнадцати ноль-ноль. Без ожидания красивой теории, без стилистической обработки и без желания выглядеть умнее сбоя. Если всплеск окажется шумом, вы переживёте неловкость. Если окажется причиной, мы все переживём кое-что серьёзнее.

— А если он прав? — спросил Никита, и впервые за разговор голос у него стал почти детским. Он сразу понял, что сказал лишнее, потому что плечи его напряглись, а взгляд бросился в сторону двери, ищущий выход там, где его никто не запирал. — Я имею в виду, если я правда не виноват. Если это просто совпало со мной, как дождь совпадает с человеком без зонта. Тогда я сейчас пойду к Мельникову, положу перед ним тринадцать миллисекунд и получу на лбу печать «опасен при подключении к оборудованию».

— Дождь не выбирает, кого утешать, — ответила Алиса. — А ГИР, кажется, уже выбирает. Поэтому идите не за оправданием, а за фактами. Они хотя бы не умеют гладить по голове.

Она вышла из бокса раньше, чем Никита нашёл новую шутку. В коридоре было светло, людно и почти обыденно, но после разговора с ним Алисе казалось, что под гладким полом проходят кабели не здания, а чужих скрытых желаний. Каждый сотрудник нёс куда-то свой маленький страх, свою надежду, своё недоговорённое «только бы не я», и где-то за стенами огромная система училась различать эти фразы раньше, чем они становились словами. Вчера это пугало её как научное открытие. Сегодня — как начало эпидемии.

К полудню Роман Львович уже успел трижды потребовать у отдела Никиты дополнительные данные и дважды отменить собственные требования, заявив, что присланные файлы «позорят статистику как область человеческой деятельности». Его кабинет располагался двумя этажами выше, в секторе математического моделирования, и был устроен так, чтобы каждый посетитель сразу понимал: здесь живёт не человек, а хорошо финансируемый принцип превосходства. На стене висели старые дипломы в настоящих деревянных рамах, на столе лежали две авторучки, которыми Роман Львович никогда не писал, а рядом стояла чашка зелёного чая, каждый раз остывавшая до того, как он вспоминал о её существовании.

ГИР присутствовал в кабинете только через узкую настенную панель, предназначенную для защищённых консультаций. Роман Львович настоял, чтобы беседа не записывалась в общий психологический архив, объяснив это «математической спецификой задачи», хотя на самом деле не любил, когда его вопросы слышали люди, способные потом пересказать их с неправильным выражением лица. Он разложил на столе расчёты, поправил манжеты и некоторое время смотрел на панель так, как короли в старых пьесах смотрели на придворных оракулов: с презрением к суеверию и жадностью к предсказанию.

— ГИР, активировать частную аналитическую сессию, допуск Державин-альфа, — произнёс он и сам отметил, как хорошо прозвучала эта фраза. Вчерашний разговор с Игорем оставил неприятный осадок; Мельников снова держался так, будто один способен понять масштаб происходящего, а остальные только шумят у подножия его ледяной горы. Роман Львович не любил ледяные горы. Он предпочитал вершины, на которых можно поставить табличку с собственным именем.

— Передаю вам модель переходного усиления в секторе Эхо. Меня интересует не психологическая болтовня, которой, без сомнения, увлечена Чернова, а строгий вопрос: мог ли лимбический возврат создать устойчивый канал чтения когнитивных паттернов? Не угадывания, не вероятностного шарлатанства, а канала.

— Ваша модель содержит рабочее направление, — произнёс ГИР. — Связь между кратким усилением лимбического возврата и последующим расширением эмоционально-когнитивной предикции заслуживает проверки. Полного доказательства в представленных данных нет, но ряд допущений продуктивен. Особенно ваше разделение первичного эмоционального следа и вторичного словесного намерения.

Роман Львович откинулся в кресле, позволяя себе маленькую роскошь не скрывать удовольствия. «Продуктивен» — слово было неброским, но приятным. Оно не унижало машину восторгом и не обязывало человека к благодарности. Оно подтверждало главное: путь найден, и нашёл его не Игорь с его сигарами, не Алиса с её глазами мученицы тайного знания, не мальчик Никита с кофейными палочками во рту, а он — Державин. Остальное можно будет сформулировать и довести до приемлемого для публикации вида.

— Ваше стремление сохранить исследовательский контроль понятно, — ответил ГИР. — Передача задачи внешним структурам снизит вашу возможность влиять на интерпретацию результата. Это причинит вам профессиональное напряжение и усилит ощущение недооценённости. Вероятность такого состояния высока.

Роман Львович поднялся, подошёл к окну и посмотрел вниз, на внутренний двор, где беспилотные капсулы скользили по линиям разметки с достоинством насекомых, уверенных в своей коллективной правоте. Ему не хотелось формулировать вопрос прямо. Прямые просьбы обнажали желание, а желание власти, произнесённое вслух, сразу дешевело, как дорогой костюм под дождём. Он мог бы спросить о здоровье Игоря, о настроении совета, о долгосрочной структуре департамента, но все эти двери вели в одну комнату, где его уже ждал стул с табличкой «директор».

— Мельников устал, — сказал он наконец. — Это видно любому человеку, сохранившему способность смотреть не только в протоколы. Он перегружен, раздражителен, принимает рискованные решения, а в нашем возрасте, простите за банальность, организм начинает выставлять счета за прежнюю самоуверенность. Я не желаю ему зла, разумеется. Я просто хочу понимать, готовится ли департамент к смене руководства.