Идеальный отец - Alexis Hall

когда-нибудь кого-то усыновим. Я почти уверен, что все дети – это кошмар в том или ином виде. Во-вторых, речь идет о семье, Оливер. Семья – это не про правила, границы и передовой опыт. С детьми или без детей, ты – моя семья, и я с тобой не потому, что ты подаешь мне положительные примеры. Я с тобой, потому что люблю тебя.

Он посмотрел на меня с таким противоречием во взгляде, которое заставило и меня почувствовать противоречие, втягивающее нас обоих в одну большую петлю противоречий.

– И я люблю тебя. Но хотя у Уильяма Морриса, возможно, и была здравая мысль насчет романтических отношений, я не думаю, что даже он применил бы тот же принцип к воспитанию детей.

Мое лицо вытянулось.

– Ты ведь сейчас заставишь меня спросить, кто такой Уильям Моррис, да?

– Он написал стихотворение под названием «Любовь – это все», которое, как говорят, однажды удостоилось рецензии из двух слов: «Это не так».

– Ладно, но разве это не правда?

Оливер посмотрел на меня.

– Для нас – безусловно. Но мы взрослые мужчины и в значительной степени сами отвечаем за собственное благополучие. Когда речь идет о ребенке, существуют…

– Блядь, Оливер. – Я с досадой запрокинул голову на спинку дивана. – Ну хоть раз очнись и почувствуй запах… Уильяма Морриса. Понятно же, что, когда у тебя есть ребенок, ты обязан следить, чтобы он не умер с голоду, не связался с бандой, не подсел на героин и не натворил еще какой-нибудь херни. И да, наверное, все это куда сложнее, чем кажется со стороны. Но после этого любовь – это, блядь, не просто все. Это вообще единственное, что имеет значение.

– Это очень красивое чувство, но…

– Ты правда, блядь, думаешь, что я превратился из жалкого двадцатилетнего неудачника, который ненавидел себя и жил среди ебучих пустых коробок из-под пиццы, в очень счастливого тридцатилетнего неудачника, который строит с тобой общую жизнь, потому что ты установил мне пиздец какие четкие границы?

На его лице мелькнула едва заметная гримаса.

– Нет, конечно, но…

– Ты перевернул мой мир, – выпалил я, тяжело дыша, и не только из-за количества мата. – И сделал это потому, что полюбил меня. Просто полюбил. Таким, каким я был. Со всеми моими заебами, скверным характером и носками, разбросанными по всему дому. Я изменился не потому, что ты пытался меня изменить…

– Это было бы крайне затруднительно и, скорее всего, контрпродуктивно.

Он был так близок к сути, что меня это почти бесило.

– Вот именно. Тогда почему с Джас должно быть иначе?

– Потому что она ребенок.

– Она человек. И ей нужно то же самое, что нужно мне. То же самое, что нужно тебе, если бы ты только, блядь, нашел в себе силы это признать. Ей нужно знать, что нам не все равно. Что бы ни случилось. Что мы будем рядом. Что бы ни случилось. Что мы на ее стороне, даже если она и правда убила какого-нибудь злобного расиста.

Кажется, Оливер был полностью со мной согласен ровно до этой фразы.

– Убила кого?

– Прости. Литературная отсылка. Совершенно нетипично для меня, понимаю.

– Ты про «Убить пересмешника»?

– Мы это проходили в школе. Отстань. Суть не в этом. Суть в том, что ей нужно знать: мы всегда прикроем ей спину. Даже если она разнесет ванную. Даже если подложит мясо в твою чечевицу. Даже если разобьет соседскую теплицу, чего она, между прочим, совершенно точно не делала. Это не значит, что мы не можем устанавливать правила, проводить границы и все такое. Это значит… – у меня одновременно заканчивались и слова, и силы. – Это значит, что мы просто должны любить ее, Оливер. Ты смог сделать это для меня. Сделай это и для нее.

Некоторое время Оливер просто молчал, обдумывая мои слова. Потом очень тихо спросил:

– А если я не смогу?

– Сможешь.

– Не думаю, что это ответ.

Я поджал ноги и развернулся к нему лицом.

– Если не сможешь, тогда продолжай пытаться.

Дыхание Оливера постепенно выровнялось. Он облизнул губы и все тем же тихим голосом произнес:

– Это не так просто.

– Уильям Моррис, Оливер. Вспомни гребаного Уильяма Морриса.

– Не уверен, что его можно считать авторитетом по этому вопросу.

Я протянул руку и накрыл своими ладонями его руки.

– Все настолько просто, насколько мы сами позволяем этому быть. И настолько сложно, насколько сами это усложняем. Просто попытайся, Оливер. На самом базовом уровне. На уровне начальной школы. Просто ставь одну ногу перед другой и продолжай идти.

Оливер часто заморгал, сдерживая слезы.

– Мне кажется, сказать, что я попытаюсь попытаться, звучит довольно жалко. Но, возможно, сейчас это действительно максимум, на который я способен.

– Знаешь что? – сказал я. – Меня это, блядь, вполне устраивает.

– Гав, – поддержал Спад.

Он в какой-то момент успел вернуться в гостиную, пока мы с Оливером выворачивали души наизнанку прямо посреди комнаты. Возможно, он решил, что из этого получится какая-нибудь собачья вкусняшка.

Я подхватил его на колени.

– Привет, мальчик. Ты ведь знаешь, что папа Люк прав, а?

– Гав, – ответил он.

Но ерзал он куда больше обычного и вскоре спрыгнул обратно на пол.

– Гав. Гав.

На этот раз виноват был я. Я сбил его циркадные ритмы, и теперь он решил, что настало время прогулки. Поэтому Спад носился между диваном и входной дверью с таким видом, будто маленький Тимми свалился в колодец. Только колодец находился где-то на нашей подъездной дорожке, а Тимми был его мочевым пузырем или чем-то столь же неотложным.

– Мне вывести его? – спросил я Оливера.

С тем, что показалось мне сознательной попыткой проявить уважение к моим собаководческим талантам, Оливер ответил:

– Если считаешь, что ему это нужно.

Я поднялся с той грацией, какая бывает у человека, заснувшего на диване, и хлопнул себя по бедру.

– Пойдем, парень. Пойдем в сад.

Обычно этого хватало.

Но вместо того чтобы радостно броситься ко мне в ожидании заслуженной награды за успешное опорожнение кишечника, Спад плюхнулся на задницу у входной двери и сказал:

– Гав.

Потом:

– Мрафф?

А затем:

– Арооуу?

– Прости, – крикнул я Оливеру. – Кажется, он немного… сбился с режима? Наверное, стоит сводить его в парк или что-нибудь в этом