Мастер Соли и Костей - Кери Лейк

— Хорошо. Я скоро вернусь. — я выбираюсь из кабинки и натыкаюсь на недоуменный взгляд тети Мидж, проходя мимо стойки к черному ходу, чтобы Макаио меня не заметил. — Мне нужно кое-что забрать из дома, по-быстрому.

— Из дома-дома? Или из того замка?

— Из дома-дома.

— А чего это ты через заднюю дверь?

— Срежу через переулок.

— Пешком пойдешь?

— Да. Это займет всего пару минут.

— Эй, Мак, не подбросишь Ису до дома и обратно?

Прежде чем он успевает ответить, я качаю головой.

— Он выпил. Слушай, я в последнее время мало выбираюсь на улицу. Будет приятно пройтись. Я не бегала почти два месяца. Мне нужен свежий морской воздух. Знаешь, в замке как-то душновато.

Скрестив руки на груди, тетя вздыхает.

— Вернись до темноты, ладно? Та девчонка, может, и просто словила передоз, но вся эта чертовщина доводит меня до паранойи.

Она даже не представляет, насколько права.

— Обещаю.

***

Дорога от центра до моего района занимает полчаса. Я скучала по этим ранним прогулкам по набережной и теплому соленому воздуху с тех пор, как устроилась к Блэкторнам. Если не считать трупа, Темпест в целом довольно безопасный остров. Убийства случаются редко, и когда это происходит, об этом трубит каждый угол, а значит, вокруг становится в разы больше лишних глаз.

Наверное, стоило сказать тете Мидж, чем я занимаюсь — я ненавижу ей лгать, но она просто бесконечный пылесос для тревог. К тому же, мне нужно время, чтобы всё переварить. Из-за Джулии и мистера Гудмана у меня в голове бушует настоящий ураган. Обрывки разговоров всплывают в сознании, как облако тегов, но ничего из этого не складывается в ясную картину.

Ты не доверяешь Люциану?

Он просил меня о кое-каких вещах. Резать его.

Расскажи мне всё, что знаешь о Люциане Блэкторне. Человек вроде него не может позволить себе кровь на руках с таким-то прошлым.

Я хочу верить, что всё это — такие же слухи, как и всё остальное на этом острове, и что доверять этому стоит не больше, чем россказням о холодильнике, забитом человеческой кровью. Но моя голова идет кругом от лжи и фактов, которые мелькают, как мелкие рыбешки на мелководье. Я не могу ни за что зацепиться, а пульсирующая боль в висках перерастает в мигрень, готовую расколоть мой череп.

Перейдя через лужайку соседа, я наконец добираюсь до дома и взбегаю по ступенькам к входной двери. Заперто.

Она всё-таки начала запираться? Потребовались смертельные угрозы наркодилера, не меньше.

Я нашариваю ключ, который сунула в карман, и захожу внутрь. В доме тихо и темно. Как бы я ни старалась от этого избавиться, во мне всегда будет сидеть эта частичка тревоги, если в кармане нет ножа.

Когда я переехала к тете Мидж, она настояла, чтобы я оставляла нож дома — пятикласснице с ножом в школе делать нечего. Мы пошли на компромисс, и я стала класть его под подушку. Тете эта идея не особо нравилась, но в том-то и дело, когда растешь на улице — люди относятся к тебе иначе. Я обедала в библиотеке, пока одноклассники бегали на перемене. В средней школе меня освободили от физкультуры, потому что я не хотела переодеваться при других девчонках, и, конечно, мой консультант решил, что со мной случилось что-то ужасное, раз я так себя веду, и выписал освобождение. В старшей школе никто не капал мне на мозги, когда я прогуливала уроки, чтобы отоспаться или почитать в парке — у меня были приличные оценки, и я хотя бы не планировала никого пристрелить.

Я всегда была и чувствовала себя другой благодаря матери, которая подарила мне десять лет постоянной самообороны в тех передрягах, в которые она нас втравливала. Это не проходит. Инстинкты. Взвинченность. Я чувствую это даже сейчас, пробираясь через пустой дом к чердаку. Кажется, что кто-то может выпрыгнуть на меня в любую секунду.

Потянув за кольцо на двери чердака, я опускаю лестницу. Не помню, когда я в последний раз сюда забиралась. Много лет назад это было моим убежищем, где я пряталась с книгами, и меня никто не беспокоил.

В тесном пространстве пахнет сырым деревом и нафталином; мышцы непроизвольно дергаются — боюсь наткнуться на какую-нибудь живность.

Я дергаю за цепочку, и голая лампочка заливает комнату тусклым светом. Большинство вещей здесь принадлежали бабушке с дедушкой. Старые платья и бижутерия, спрятанные в деревянных ящиках и контейнерах. Я иду вглубь, туда, где на полке над стопкой картонных коробок стоят старые трофеи тети Мидж по софтболу. Снимаю первую коробку и роюсь в фотографиях и плакатах групп из восьмидесятых с начесанными хаерами и бесконечным спандексом.

Одна фотография привлекает моё внимание. Моя мама и тетя Мидж. Маме здесь лет пятнадцать, она еще не беременна. Насколько я могу судить.

Пока мы жили на улице, у неё не было никаких фото из дома, так что я никогда не видела её подростком, не считая пары школьных снимков на стенах внизу.

Длинные рыжие волосы рассыпаны по плечам ленивыми локонами, яркие глаза обрамлены густыми темными ресницами — кажется, будто она накрашена. В ней была какая-то экзотическая красота, и в сочетании с её стройной, уже оформившейся фигуркой, становится ясно, почему она притягивала взгляды суровых рыбаков. Словно они поймали собственную русалку.

Бросив фото обратно в коробку, я продолжаю поиски и минут через десять нахожу ежегодник на самом дне.

Любые фотографии, на которых есть твоя мать.

Я открываю указатель и ищу её фамилию. Она значится на трех страницах. Первая — её портрет для ежегодника, где она улыбается из-под длинной рыжей челки, зачесанной набок. Такая молодая и живая. Вторая — фото в хоре, на ней длинное фиолетовое платье с черной накидкой в цветах школы. Третья — фото Национального общества почета.

Я и понятия не имела, что мать хорошо училась. Она об этом никогда не говорила, как и тетя Мидж. Я смотрю на неё, стоящую в группе на трибунах, и скольжу по другим лицам, пока не замираю на одном, очень знакомом.

Твою же мать.

Мэр Бойд стоит по другую сторону от моей матери, на его лице та самая слишком белоснежная улыбка. Судя по темным волосам, ему тут около сорока — полагаю, он единственный взрослый на снимке. Наставник, наверное.

Я возвращаюсь к указателю,