Голос извне - Саяна Кошкина

не стала, но объявила войну стерильной атмосфере. Я купила кучу посуды — не стандартные серые диски, а тарелки и чашки с простым, но приятным глазу рельефом, разного размера и даже пару нежных пастельных оттенков (найти их было подвигом!).

Текстиль! Скатерти, салфетки, прихватки. Ильхом смотрел на это, как на артефакты древней, непонятной цивилизации.

— Зачем? — был его единственный, искренне недоуменный вопрос.

— Чтобы было красиво и уютно! — парировала я, застилая стол.

Потом пришёл черёд штор. Оказалось, на Харте (да и, видимо, во всей Империи) ими почти не пользуются. Как объяснил Ильхом, в доме есть настройка тонирования стёкол. Но мне нужны были именно шторы. Лёгкий, воздушный тюль, чтобы смягчать свет, и плотные портьеры для уюта. Пришлось заказывать пошив на весь дом. Мастер, которому поступил заказ, даже связался со мной для подтверждения: «Вы уверены, госпожа? Полный комплект? Для всех окон?» После моего твёрдого «да» заказ был готов к вечеру.

Гостиная преобразилась полностью. Я сменила монохромный ковёр на тёплый, с геометрическим, но цветным узором из охры и терракоты. Заказала диван побольше и завалила его десятками подушек — бархатных, льняных, в полоску, в цветочек. Ильхом, зайдя в готовую комнату, замер на пороге.

— Это… много, — выдавил муж ошарашенно, обводя взглядом цветное буйство.

— Это чтобы было куда плюхнуться с книгой и чаем, — пояснила я, расставляя по открытым полкам найденные в сети безделушки: резные каменные шары, причудливые коряги, пару небольших голограмм с видами Харты. В углу я поставила торшер с тёплым, жёлтым светом в дополнение к холодным встроенным панелям. Комната задышала. Она стала не для приёма гостей, а для жизни.

Спальня… Там я заказала огромную кровать-платформу, на которой можно было потеряться. Прикроватные тумбочки, которые вызвали у Гросса больше всего вопросов.

— Зачем⁈ Вещи же можно убрать в закрытые шкафы, — бубнил мой муж, но без злости. Скорее он просто не понимал зачем в доме столько мебели и «ненужных» вещей.

Не тронула я только просторную гардеробную — она и так была больше моей старой квартиры. Но ненадолго. На Харте мне понравилось, и я позволила себе заказать одежду. Не только практичную, но и просто красивую. Лёгкие платья, мягкие кардиганы, джинсы, сшитые по моим меркам — я рассчитывала, что мы останемся здесь надолго.

А ещё в доме были другие спальни. Семь штук — пустых, ждущих. Это был немой, но красноречивый упрёк кхарской системы. Империя чётко давала понять: одна женщина — минимум трое мужей, а лучше семь.

Я просто закрывала эти двери. Однажды предложила Ильхому взять одну под кабинет. Он кивнул, устроил там что-то вроде рабочего уголка с экранами и картами… но кровать не убрал. Иль посмотрел на меня, и в его взгляде читалось не ревность, а спокойное, тяжёлое принятие.

— Ты не всегда будешь спать только со мной, космическая, — тихо проговаривал Гросс. В такие моменты реальность накрывала меня холодной волной. Я вспоминала, кто я и где нахожусь. Думала о договоре, об обязанности, о пустых комнатах, которые ждали своих хозяев.

И я думала о Саре.

Боль не ушла. Она стала тихой, привычной спутницей, как шрам, который не болит, но напоминает о себе при случайном взгляде. Иногда, особенно по утрам, когда Ильхом ещё спал, а в доме стояла тишина, боль накатывала. Тогда я уходила в душ, включала воду погромче и тихо плакала, смывая слёзы вместе с водой. Потом вытиралась, делала глубокий вдох и шла готовить завтрак.

Жизнь продолжалась. Надо было отгонять мысли о беловолосом изгое, о его холодных серых глазах и прощальных словах. Надо было строить дом. Настоящий.

Себе я отвела кабинет. Обставила его по своему разумению: большой деревянный (ну, похожий на дерево) стол, удобное кресло, полки. Ильхом, заглянув, пребывал в лёгком шоке, но держался молодцом. Кульминацией стал заказ двух десятков глиняных горшков с дренажными отверстиями и поддонами. Тоже на заказ, ибо таких в Империи не было.

— Космос, Юля! — стонал Гросс, растирая лицо. — А это еще зачем⁈

— Я буду сажать цветы, — помялась для виду. — Хотя… знаешь, на Земле я была в постоянных разъездах, но у меня был Геннадий — мой кактус, который каким-то образом выживал. А здесь, на Харте, я буду дома постоянно. И возможности ухаживать за цветами у меня будут.

— Цветы… у нас они во флорариумах и за ними не нужно… ухаживать, — пояснил Гросс.

— А разве без стекла нет горшков? Деревце там? Цветочек? Декоративные лимоны? — выпрашивала я Ильхома. В общем, он сказал, что разузнает у местных земледельцев, то конкретно можно так выращивать и позже мы обязательно посадим мои цветы.

Тогда Ильхом посмотрел на меня, потом на горшки. Его феерии на висках мигнули быстрее, выдавая интенсивную внутреннюю обработку несовместимых данных. Больше ничего не сказав, Иль развернулся и вышел из дома, словно ему срочно понадобилось проверить целостность периметра. Видимо, его кхарская логика в этот момент дала окончательный сбой.

За это время я успела слетать в местный женский центр. Выбралась рано утром нарочно. И, о чудо, почти никого не встретила! Как позже пояснил Ильхом, кхарки — пташки совсем не ранние. Их день начинается ближе к полудню. А я успела всё: маникюр, педикюр (технологии, однако!), расслабляющий массаж, стрижку. А ещё на какую-то «процедуру освещения», после которой моя кожа сияла, будто меня изнутри покрыли слоем хайлайтера. Необычно, но… на любителя. Ильхом, увидев, оценил, но осторожно заметил: «Ты и так светишься, космическая».

Кстати, Ильхом начал привыкать. По-настоящему. Все наши прошлые отношения строились на вечном бегстве, неопределённости, драме и внешних угрозах. Сейчас же мы нашли, наконец, почву под ногами и стали… собой. Нормальными в хорошем смысле этого слова.

Днём Ильхом был моей скалой, моей опорой и, как ни странно, самым терпеливым мужем. Он наблюдал, как я ломаю стерильные каноны, и не просто позволял — он интересовался. Гросс трогал ткани, нюхал «странные» диффузоры под заказ, вникал в логику расположения вещей. Его поддержка была ненавязчивой, но абсолютной: крепкая рука, подхватывающая тяжёлый горшок, молчаливый кивок, его спокойное присутствие, которое само по себе делало пространство безопасным.

Но ночью… Ночью он сбрасывал кожу осторожного адаптанта. Мой адмирал Ильхом Гросс раскрывался окончательно, становясь тем, кем, видимо, всегда был в глубине души под гнётом кхарских условностей: смелым, властным, невероятно чувственным мужчиной, который знал, чего хочет, и не боялся этого просить.

Это не была грубость или причинение боли. Это была уверенная, захватывающая сила. Ильхом наконец-то отбросил мысли, что должен лишь «обслуживать» источник. Теперь его заботило наше удовольствие.

Он говорил. Шёпотом, хрипло, прямо