Голос извне - Саяна Кошкина

поразила меня с первых секунд. Это был город из сказки, в которую вписали будущее. Дома — максимум в два-три этажа, сложенные из светлого, тёплого камня, с деревянными резными элементами. Они выглядели старыми и уютными. Но на них, не нарушая гармонии, светились неоновые вывески, встроенные в старую кладку. Окна были разной формы — круглые, арочные, треугольные, квадратные. Улица была вымощена гладким, но не скользким камнем, а повсюду — растения: клумбы с яркими, незнакомыми цветами, аккуратно подстриженные кусты, деревья с зелено-серебристой листвой. И создавалось впечатление, что технологии здесь не властвовали, а служили, растворяясь в очаровании старого города и в яркой зелени. Мне безумно понравилось!

— Пройдем через переулок и окажемся на месте, — шепнул Ильхом, направляя меня в узкий проход между двумя домами, увитый какой-то цветущей лианой. — Если почувствуешь себя плохо — скажи мне.

— Ага, — на автомате ответила я, больше занятая разглядыванием деталей: резной ручки на двери, узора на ставне, игры света на мокром после полива камне. — А где все?

— Кхарцы уже на площади, поэтому все улицы такие пустые, — пояснил Ильхом и тут мы миновали переулок и вышли на площадь.

— О, — выдохнула разочарованно, осматривая этот театр абсурда.

Площадь была живописной: небольшая, выложенная тем же светлым камнем, что улочки, окружённая теми самыми очаровательными домами-пряниками. По периметру стояли кафе, бары, рестораны с аккуратными столиками на открытом воздухе. За столиками сидели кхарцы. И всё.

Всё это великолепие, этот сказочный антураж, был погребен под тишиной. Не мирной, а мёртвой. Жуткой. Давящей, как вакуум.

Я вспомнила летний Петербург, набережную Грибоедова вечером: гомон голосов, смех, звон бокалов, музыка из каждого заведения, крики таксистов, запахи еды и парфюма. Жизнь, бьющая через край!

И ведомая Гроссом через занятые кхарцами столики, я ощущала жуткий диссонанс. Очень похожая площадь, бары, кафе, рестораны, солнечный день, прохладный ветер, запахи цветов в воздухе и просто гробовая тишина.

За одним из столов я увидела ещё одну кхарку. Женщине на вид было лет тридцать, она была красива — идеальные черты, фарфоровая кожа, тёмные волосы уложены в сложную причёску. Она была усыпана золотом и драгоценностями с ног до головы, как новогодняя ёлка. Вокруг неё сидело пятеро мужчин — все в дорогих, безупречных костюмах, с каменными лицами.

И она… Кхарка была абсолютно безжизненной. Сидела с неестественно прямой спиной, её алые, пухлые губы были презрительно поджаты. Взгляд холодных голубых глаз скользил по площади без интереса, иногда останавливаясь на других столах, и снова утыкался в свою кружку.

Кхарка заметила меня. Её глаза встретились с моими и женщина едва заметно, чисто формально кивнула. Ни улыбки. Ни тени любопытства. Ничего. Просто кивок-приветствие и возврат в свой собственный, ледяной саркофаг.

— Нравится тут? — спросил Иль, отодвигая стул. Он выбрал столик в метрах трех от кхарки и ее мужей.

— А? Да, нормально, — растерялась от вопроса. Ильхом спрашивал про столик или про атмосферу вокруг?

Я уселась за стол, сумочку положила на соседний стул. Ильхом сел напротив меня и улыбнулся, но в глазах его сотня вопросов и волнение. Муж видел меня насквозь и не мог понять — что именно не так?

— Что будешь пить? Может хочешь перекусить? — Иль говорил тихо, но в такой тишине его шёпот казался криком.

— Да, можно, — согласилась, но знала — не смогу и крошки проглотить. — Выбери на свой вкус. Что-то новое и необычное.

Наблюдала, как муж берет со стола пластинку. Как прикладывает ее к коммуникатору и появляется меню. Что-то выбирает, бросая на меня обеспокоенные взгляды, а я… Я начинаю паниковать. Это не «День Встречи», а какие-то поминки или кадр из фильма ужасов, где все… молчат и не двигаются. Даже та кхарка сидела молча, а ее мужья с опущенными в стол головами… И ни слова, ни взгляда, ни улыбки!

Куда я попала⁈

Глава 79

Юлия

Дроид принёс кувшин с ярко-розовым, искрящимся напитком, два высоких бокала и тарелку с замысловатым десертом, усыпанным фиолетовыми ягодами. Есть в такой атмосфере я, конечно, не могла. Напиток пила маленькими глотками — на вкус как земной лимонад с привкусом неизвестных ягод, слишком сладкий и слишком холодный. Холод отрезвлял, возвращая к реальности.

Сколько уже прошло? Глянула на комм и протяжно вздохнула. Всего полчаса. А казалось — вечность!

— Так всегда? — спросила я шёпотом Ильхома, наклоняясь к нему ближе. — Это… всегда так происходит?

— Да, — кивнул Гросс, и в его глазах читалась знакомая мне жалость. Он знал мою неугомонную натуру. — Можно пройтись немного по площади, но скоро смена.

— Какая смена? — не поняла я, но в этот момент раздался низкий, гулкий звон, словно удар огромного колокола. Мужчины за столиками, будто по невидимой команде, поднялись и начали молча, организованно уходить.

— Это всё? — я даже обрадовалась, что этот абсурд закончился. Как же я ошибалась!

Вместо уходящих кхарцев на площадь стали приходить новые мужчины. Они не смотрели в нашу сторону, не смотрели на кхарку за соседним столиком — они просто занимали места, опустив головы, уставившись в столы или коммы. Сюр какой-то!

…И тут до меня окончательно дошло. Не осуждение ударило в грудь, а холодное, аналитическое понимание. Я смотрела не на «мертвецов» из апокалиптического хоррора. Я смотрела на систему выживания.

В Империи Кхар мало женщин. Критически мало! Их энергия — не привилегия, а кислород для целого вида на грани вырождения. Когда ресурс настолько дефицитен и жизненно важен, общество невольно возводит его в абсолют. Его охраняют. Его берегут. Его… изолируют, чтобы сохранить. Ценность женщины взлетает до небес, но цена этой ценности — золотая клетка, тишина и дистанция. Риск потерять энергию, спровоцировать конфликт с носителем энергополя, нарушить хрупкий порядок слишком велик. Проще создать ритуал — четкий, безэмоциональный, безопасный. Где всё регламентировано: как сидеть, как смотреть, как молчать.

Это не кхарцы такие. Это логичный, чудовищный, но работающий итог тысячелетнего демографического кризиса. Маятник качнулся слишком далеко от какой бы то ни было «нормы», и общество застыло в этой неестественной, но стабильной позе — в почтительном, ледяном молчании, чтобы не сбить и без того шаткий баланс. Мужчины-кхарцы не разучились говорить. Они боятся говорить. Боятся лишним словом, взглядом, жестом нарушить тот единственный порядок, который позволяет им как виду не исчезнуть окончательно.

Кхарская система в таком виде не была создана для счастья. Она была создана для выживания. И она функционировала тысячи лет! Кто я такая, чтобы судить с высоты своего земного, «нормального» опыта? Я здесь чужая. Дикарка, для которой их отлаженный многовековой механизм