Голос извне - Саяна Кошкина

системы. Как высокий, здоровый парень в полном расцвете сил боится не просто заговорить — он дрожит от мысли, что может подать меню не так, не тем движением, не с тем выражением лица. Это… это было ужасно унизительно.

Юля взяла меню, и её лицо озарила тёплая, обезоруживающая улыбка. Казалось, она начисто игнорирует вселенскую неловкость, в которую погрузила целое заведение. Жена вертела в руках пластину, тыкала в неё пальчиком, не понимая, как её «открыть». Помогать я не стал, просто наблюдал, скрестив руки на груди. Я был уверен, что она справится сама. А я, увы, уже не каноничный кхарский муж-прислужник, дрожащий за каждым жестом своей госпожи. Я был её мужем. Её партнёром в этом безумии.

— А как его открыть? — спросила супруга, и я не смог подавить широкую, почти наглую улыбку. Давай, моя космическая, дожми их. Растопи этот лёд своим простым «пожалуйста».

— Э-э… — бармен бросил на меня вопросительный, почти молящий взгляд, скользнув по моим ярким феериям. Он выжидал. Чего? Разрешения? Приказа? Неужели и я когда-то был таким… жалким, выпрашивающим элементарного права на лишний вдох у Амалии? В горле встал ком от стыда и ярости — к себе прежнему.

— Я видела, как надо приложить эту штуку к кому, — болтала Юля, совершенно не замечая паники бармена. — Поможете мне, пожалуйста?

— К-конечно, — бармен, будто очнувшись от транса, сделал два робких шага вперёд. Пока он, краснея до корней волос, показывал моей жене, как обращаться с гаджетом, я позволил себе осмотреться. Бар был заполнен до отказа, но пространство всё ещё было погружено в гулкую, давящую тишину, которую не могла перебить даже музыка.

Вглядываясь в глаза соотечественников, я видел всю гниль кхарской системы: растерянность, недоверие, осуждение, ужас, жалость ко мне, и… зависть. Да, в глубине некоторых взглядов тлел крошечный, придавленный уголек зависти.

Космос! Неужели и я был таким?

— А это что? Оно сладкое? Солёное? — щебетала Юля, водя пальцем по голограмме. — А знаете, есть у нас, в моём мире, напиток, который делают из зерен и хмеля. Назывался — пиво. Пи-во! Есть что-то подобное? Хмельное, но не крепкое, яркое по вкусу, с приятной горчинкой и пшеничным послевкусием?

Мой комм тихо завибрировал у пояса, отвлекая меня. Входящее сообщение от Тарималя. Через друга я договорился о смотре на местный полигон — без работы, без дела, я долго сидеть не мог и не хотел. Мысль о том, чтобы снова чувствовать под ногами капитанский мостик, даже маленького патрульного кораблика, заставляла феерии на руках вспыхивать ярче. Но сейчас это было лишним. Я отключил уведомление.

— Иль, — позвала меня супруга, оторвавшись от меню. — А ты что будешь? Кажется, я назаказывала слишком много.

— А если мы не доедим, у вас есть услуга «на вынос»? — уже переключилась на бледного бармена Юля, произнося это земное слово так, будто оно было общегалактическим.

— Да-да, мы всё сделаем, госпожа, — кивал он, но я-то понял: он, как и я, не имел ни малейшего понятия, что такое «на вынос». В нашем мире еду не забирали. Её или ели в заведении, или тебе привозили готовую домой. Остатки выбрасывали.

Юля снова ломала шаблон.

— Я буду рафис и маритон, двойную порцию, — сделал свой заказ я, нарочито громко и ободряюще улыбнувшись бармену. Парнишка был молод и слишком напуган. Работа в таком баре говорила сама за себя — третий или четвёртый сын небогатого клана, без особых перспектив. И сегодня был тот самый день, когда он видел так близко настоящую, живую женщину, не считая, конечно, холодной статуи-матери. И эта женщина улыбалась ему и просила помощи. Его мир тоже трещал по швам.

Бармен скрылся, а Юля развернулась ко мне. Теперь она сидела вполоборота к залу, её босые ноги в сандалиях болтались высоко над полом, и она с любопытством осматривалась.

— А здесь уютно, — заметила она задумчиво. — Знаешь, мне тут проще, чем на площади. Там было так тяжело, напряжённо. Здесь же… как на «Араке» — все смотрят, пусть и не прямо, но нет такого жуткого чувства… потребления. Словно я тоже часть общества, часть большой команды, часть Кхара, а не отдельная, драгоценная и хрупкая особь, которая может только заряжать и сидеть в золотой клетке.

Её слова ударили прямо в цель. Именно так. На площади она была «источником». Здесь, в этом шуме и суете, она становилась просто… Юлей. И я начал понимать ее потребность быть в обществе намного лучше.

— Я рад, — сказал я искренне, но внутри снова зашевелилось беспокойство. Я стал замечать, как феерии у посетителей бара, сидевших к нам ближе всего, начинали гореть ровнее, ярче. Они напитывались медленно, но верно. Юля, сама того не замечая, щедро излучала энергию просто своим присутствием, своей раскованностью. Это было опасно.

— Сейчас пообедаем и пойдём гулять, — говорила жена, покручивая в руках свою камеру. Она и не подозревала, что это технологичное чудо — изобретение Саратеша в единственном, уникальном экземпляре, сделанное специально для неё и её «невероятных желаний». Этот белобрысый, надменный трус всё-таки не смог остаться равнодушным. И я был на тысячу процентов уверен, что прямо сейчас он корчится от боли и зависти в своём стерильном, технологичном склепе.

— Ооо, — воодушевлённо пропела Юля, когда бармен, наконец, вынырнул из-за стойки с подносом, ломящимся от напитков и тарелок. Моя порция маритона, большая и сытная, по сравнению с тем пиршеством, что жена себе заказала, выглядела… скромно. Пять разных коктейлей всех цветов и с десяток маленьких тарелочек с закусками.

— Ты лопнешь, моя космическая, — пошутил я, чувствуя, как напряжение в зале чуть спало, сменившись немым изумлением. — Сейчас все кхарцы вокруг решат, что я плохо кормлю свою жену.

— Я хочу всё попробовать, — наигранно надула Юля пухлые, розовые губки, и я невольно дёрнулся. По телу пробежала знакомая, горячая волна. Я отчётливо вспомнил, как эти самые губы, мягкие и жадные, обхватывают мой член, а её глаза смотрят снизу вверх с таким вызовом… Космос!

— Поэтому я всё попробую, и мы возьмём с собой то, что понравится, — пояснила она, как ни в чём не бывало, и взяла первый бокал, наполненный чем-то зелёным и дымящимся. — Ммм, вот это да, вещь! — одобрительно закивала она, причмокивая.

— Очень вкусно! Спасибо! — обернулась она уже к бармену, который застыл в двух шагах, будто придворный, ожидающий вердикта императрицы.

А я… я смирился со своей участью и начал есть маритон, лишь изредка отвлекаясь, чтобы ответить на её вопросы или послушать её реакцию — то стон наслаждения, заставлявший меня сжимать вилку, то смешное фырканье, когда