Запрет на любовь - Екатерина Ромеро

– Нравишься. Красивая ты, Оль. Очень.

– Хочешь, станцую для тебя?

– Хочу.

Ладно, хотя бы так, вот только Оля танцевать даже не в состоянии. Ее сильно шатает, и я едва успеваю ее подхватить.

– Эй, ты что…

– Потом дотанцуешь. Иди сюда.

Подхватываю девчонку на руки и укладываю в постель, отодвинув покрывало. Олька не упирается, наоборот, лезет обниматься, целует меня в шею, в губы, вот только это не она сама хочет, а наркотик, ударивший ей в голову.

– Ты мой, мой, мой… ох, какой ты красивый! Владимир, люби меня сильно-сильно! – мяукает что-то тихо, цепляется, лезет, вот только мне так не интересно. Мигом загасился весь азарт, а трахать девку, доверху накачанную транквилизаторами или еще какой хренью, просто не вставляет.

– Ты не в себе. Все, хорош. Давай на боковую, закрывай глаза.

– Не-ет, я хочу с тобой! – протестует, лезет на руки и, что хуже, снова лезет мне в штаны.

– Ладно, хорошо! Только успокойся уже. Руки убери. Спи давай.

Ложусь с ней, тогда как Оля котенком укладывается на меня и засыпает голая поперек моего торса.

Благо трусы она не стащила, хотя и так всю ее разглядел. Член колом стоит, и в горле пересохло, а эта пигалица уже спит! Ее вырубает просто за секунду, но есть еще кое-что, что я замечаю: у Оли на правом боку пара бугорков.

Так бывает, когда ломают ребра, а после они срастаются сами, без нормального лечения. На другом боку и правом запястье у нее на коже следы ожогов. Когда тушишь бычок о кожу, такие же следы остаются.

Глава 10

Я прихожу в себя оттого, что мне жарко. Кто-то меня согревает, я чувствую его руку на своей голой спине. Уже утро, светло, за окном моросит дождь, но я не одна в постели.

Распахиваю глаза и громко вскрикиваю, когда понимаю, что я лежу голая на мужике! На нем, на Владимире!

– А-а-а!

Со всей дури пинаю его ногой в бок. Владимир просыпается мгновенно, нависая надо мной, придавливая своим телом, как мышку.

– Ты сдурела? Какого…

– Пустите, НЕТ!

Царапаю его по лицу, отбиваюсь изо всех сил, пока, наконец, Владимир не дает мне вылезти из-под него, но хуже другое: я голая. Совсем! Нет одежды, одни только трусы на мне, а он смотрит, глазами жжет.

Осматриваю себя, паникую. Ощущение провала в памяти, какой-то дыры не проходит.

Я ничего не помню, боже, как это возможно?! Помню, что была на кухне и пила с Анфисой чай. Собственно, все, дальше просто пелена.

Я не помню, как встречала Владимира. И как проводила с ним ночь, я тоже не помню! Паника мгновенно захлестывает, душит. Владимир ведь трогал меня, он меня пользовал.

А я что? Что они мне дали… чем они меня напоили?

Смотрю на этого дьявола. Я сильно его лицо поцарапала, у Владимира кровь на щеке выступила, которую он вытирает простыней.

Всхлипываю, меня всю начинает трясти. Это было, было, я знаю!

– Ты озверела? Оля, что такое?! – спрашивает, а я быстро дышу, прислушиваясь к собственным ощущениям, и слова вымолвить не могу. Это снова случилось, они обманом меня заставили, а я и повелась, как дура.

– Я… вы! Я…

Хватаю первое, что под руку попадается, – вазу – и со злостью швыряю в Черного, но он успевает отмахнуть ее от себя, и мы оба слышим дьявольский треск стекла.

– Блядь, ты бешеная или что?!

– Ненавижу! Ненавижу!!! – криком сквозь слезы, а Владимир усмехается. Доволен, конечно же, он воспользовался моим состоянием вареного кабачка, с которым можно делать все, что только можно.

– Ночью мне так не казалось, или ты только ночами в голодную самку превращаешься, а днем снова ни-ни? – рычит, а после переводит взгляд мою голую грудь, и я быстро разворачиваюсь, прикрываясь руками. Меня всю трясет, я даже не знаю, использовал ли он презерватив, я ничего не помню!

Подхожу к стене, забиваюсь в угол. Почему-то начали неметь пальцы, боже, я так надеялась, что этого снова не будет. Дура, какая же я дура, это ведь бордель! Анфиса меня просто обманула, и все ее ласковые слова, внимание – это обычная ложь, чтобы заставить меня подчиняться.

– Лови, недотрога.

В меня летит мое платье, которое я тут же натягиваю на себя и так и стою к Черному спиной.

Быстро вытираю слезы, корю себя за эту реакцию. Нельзя ему видеть, никому нельзя. Шмыгаю носом, осторожно осматриваю свои руки, прислушиваюсь к телу. Где у меня болит, он сломал мне что-то или я просто пока не чувствую?

Тогда болело сразу. Я все еще помню, как хрустели ломающиеся кости. Я была ребенком, и никакой анестезии у меня не было, как сегодня.

Владимир тоже без рубашки, я видела, что у него ремень расстегнут на джинсах. Мамочка, ну почему я? Что со мной не так?

Ненавижу их. Я их всех ненавижу, и себя особенно. За то, что я теперь такая. И что они со мной так. Как с вещью какой-то.

– Что за слезы, змейка? Или ты после всех клиентов ревешь?

– У меня НЕТ никаких клиентов! – огрызаюсь. Да он просто издевается! Тогда надо мной тоже потешались. Смешно им, видите ли, было, а я кровь с носа вытирала да собирала себя по кускам. Как лего заграничное, по кубикам.

– Повернись, когда я с тобой разговариваю! – тон его голоса меняется, становясь предупреждающим. Я это сразу же улавливаю и не рискую противостоять. Такой, как Черный, меня раздавит и дальше пойдет. Вообще удивляюсь, что я могу ходить после этой ночи. Странно, а может, он просто не во всю силу? Я не помню.

Медленно разворачиваюсь, чтобы встретиться с его янтарными глазами. Не знаю, чего от Черного ожидать. Чувствую себя просто куклой, с которой играют чужие люди. Сегодня он, а завтра кто-то другой и третий. И права на отказ у меня нет, я же “модель”, как они это называют.

Сглатываю, машинально себя руками обхватываю, хоть это и глупо. Владимир сидит на краю кровати. Мой клиент. Тот, кто заплатил за меня, кто меня выбрал.

– Подойди ко мне, Оля.

Нет, это не просто просьба, но и дерзить ему мне что-то не хочется. Уверена, дверь закрыта, и выйдем мы отсюда только тогда, когда Черный сам этого захочет.

Хуже того, я уже сама не знаю, рада ли я тому, что меня чем-то опоили, или нет. Может, так оно даже и