Яд Версаля-2 - Silver Wolf

— Монку, — еле слышно пролепетал малыш, словно не веря, что беда миновала.

— Что за имя такое? — поморщился де Шеврез. — Ведь на французском это означает «моя шея». Кто даёт такие имена детям?

— Его хозяин и дал. А этот верзила — его надсмотрщик, — с тихой ненавистью проговорила пожилая негритянка, торгующая тут же орехами. — Хозяин Монку — белый господин, а мать Монку была его рабыней для утех. Только вот влюбилась она в раба и прижила от него ребёночка. Хозяин осерчал и продал мать Монку куда-то за моря, а мальчонку шпыняет и так и сяк, — в голосе торговки послышалось осторожное осуждение.

— Гийом, можно с этим что-то сделать? — тронула я за рукав капитана с надеждой.

— Посмотрим! — де Шеврез решительно поднялся и повернулся ко мне и стоявшей безучастно Ариенн. — Дамы, здесь слишком жарко, вероятно, вам пора домой! Я приду позже.

Он взял за худенькую руку мальчика и пошёл прочь, о чём-то с ним переговариваясь. Его поступок растрогал меня, скорее, моё материнское сердце. Я вспомнила, как мы с Эженом ждали нашего сына, и едва нашла в себе силы не разрыдаться.

А когда через пару дней настало время возвращаться на «Альбатрос», в нашей шлюпке сидел Монку. Капитан выкупил его у хозяина и забрал с собой. Мальчик улыбался и с интересом смотрел на работу гребцов, прижимаясь к капитану.

— Отныне ты никакой не Монку, — деланно строго сказал мальчишке де Шеврез, а лучики возле глаз выдавали улыбку. — Это неподходящее имя для юнги королевского флота. Будешь у нас… — капитан на секунду задумался. — Нарекаю тебя Мишелем. В честь моего отца! — капитан де Шеврез озорно подмигнул мне и рассмеялся, обнажая белоснежные зубы.

Глава 11. Эжен. Спасители (автор Silver Wolf)

Я лежал на спине и смотрел в синее, глубокое, равнодушное небо. Этот цвет индиго был везде. Надо мной, подо мной… Прошло уже двое суток с того времени, как несчастного капитана «Святой Терезы» сожрали акулы, а я всё ещё болтался по волнам океана. Мне везло (если это слово применимо к такой ситуации), и море было спокойным. Я не считал себя выжившим, нет. Скорее, временно живым, ибо первое же хорошее волнение на море или стая голодных акул прикончат меня.

Или жажда. Я пробовал пить горькую, как желчь, морскую воду, но меня выворачивало. От обезвоживания начались галлюцинации.

Я видел себя ещё ребёнком, барахтающимся в пруду, вырытом посредине поместья. Мой пьяный отец сидит в лодке и бьёт меня по пальцам, если я рискую ухватиться за потрескавшийся шершавый борт. Запах тины и взбаламученной стоячей воды бьёт в нос. Я очень боюсь, что ко мне присосутся пиявки, и молочу руками и ногами по воде что есть силы. А отец, отхлёбывая из дешёвой пузатой бутылки, приговаривает: «А ну не хвататься за лодку, сучонок!!! Учись плавать-то, учись!! Жисть штука паскудная, папеньки рядом не будет!!»

Да, так меня учили плавать. Удивительно, но после такой экзекуции я не начал бояться воды, а, напротив, полюбил эту неверную, зыбкую стихию.

Но скоро эта стихия станет моей могилой. Я ослаб от обезвоживания, пал духом и решил просто лечь на воду, и ждать смерти. Желательно в виде крутой волны, которая набьёт мне в лёгкие солёной воды и утопит меня в пучине цвета индиго.

Мне было даже хорошо. Я закрыл глаза и почти перестал чувствовать своё измученное тело. Я уже не понимал, где кончаюсь я и начинается океан. Я становился им. Медленно, но верно.

Говорят, что перед смертью вспоминают тех, кого когда-то любил. Я вспоминал сестру и Этель. Сестру с горечью, Этель со злобой. Я пришёл к выводу, что невинность так же ядовита, как и порок. Ни одна крайность не лучше другой. Я встретил эту невинную девушку и сделал окончательную смертельную ставку на её чистоту и на её любовь. Я наделил своего ангела всевозможными добродетелями, большая часть из которых была плодом моего влюблённого воображения. И я пришёл к выводу, что Этель делала всегда так, как удобно ей. Да и любила ли она меня? После немощного, пахнущего старостью пожилого мужа кинешься на кого угодно. А я был красив и умел обольщать, как никто другой. Мне казалось, что в версальском тухлом болоте я нашёл драгоценный лотос, но нет. Я сделал последнюю смертельную ставку и проиграл. И теперь я банкрот.

А сестра любила меня… Таскала меня, мерзкого и пьяного, от кабаков до кареты. Укладывала в кровать, стаскивая провонявшую притонами одежду. Слушала мои хмельные бредни. Закрыла собой во время пожара. Она любила меня. А я — её. Возможно, я и таскался по бабам, ища Арлетт замену, ибо не решался преступить последнюю черту. А не трус ли я был? Почему Чезаре Борджиа можно было преступить ту черту с Лукрецией, а мне нельзя?! А теперь я вишу над бездной и жду смерти, а Арлетт хоронит себя заживо в монастыре… Бывает ли любовь аморальной? Вот в чём вопрос. Хотя, мне уже не суждено на него получить ответ. На горизонте собирается очередная гроза. Она меня и убьёт…

****

Садилось солнце, и я начал проваливаться в тяжёлое липкое забытьё. На горизонте ворчала и ворочалась беременная штормом туча, там что-то сверкало.

Вот и всё. Жить мне осталось пару десятков минут. «Отче Наш, сущий на небесах… Да святится имя Твоё… — шевелил я запёкшимися губами. — И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…»

Я забывал слова, путался, начинал молитву заново, текли слёзы и мешали мне насладиться последними солнечными лучами в моей жизни. Кое-как завершив своё моление, я отдался на волю волн и приготовился умереть. «Лишь бы быстрее…»

Внезапно я услышал какой-то странный звук. Это был не плеск волн, и не шорох ветра, и даже не грохотание приближающейся бури. Это было пение.

«Наверное, мне мерещится… — лениво подумал я, не открывая глаз. — Или что-то типа сирен…»

Но это были не сирены, ибо сим морским девам положено петь красиво и обворожительно, а не нестройно выкрикивать слова скабрёзной портовой песенки сиплым прокуренным мужским голосом.

Я встрепенулся, повернул голову.

На меня шёл красивый стройный фрегат… «Целестина» — прочёл я название на борту.

Паруса хлопали, матросы висели на реях, готовя парусник к шторму, на носу стоял здоровенный рыжий детина и драл глотку, изрыгая в морской простор пошловатую