Мой найдёныш - Лена Тулинова

земля, и Леська отшатнулась, когда поняла, что наступила в чёрную жижу. Резко завоняло каким-то непередаваемым смрадом, равного которому девушка ничего не припоминала. Она вытащила ногу из отвратительного месива и отошла на полшага, ища, обо что бы обтереть башмак. От вони заболела голова, затошнило, и Лесняна передумала следовать по примятой траве за неизвестным её мальчиком. Уж больно тёмным и страшным оказался лес, неприветливым, и некстати вспомнилось, что даже сам леший побаивался ходить в эту сторону.

Развернувшись обратно к поляне, Леська прошла примерно половину пути — и замерла, прижав руки к груди. Он был там, у одного из пней, она видела его сквозь кружева подлеска! И никакой не мальчик, а почти голый взрослый парень! По крайней мере, его рост, его жилистая спина с неестественно белой кожей… Вроде и худощавый, а видать, что сильный! И какой же дикий! Вон, длинные светлые волосы спутаны в невообразимый колтун. Девушка сделала ещё шаг-другой, почти беззвучно — не наступила ни на одну веточку, не зашуршала ни одним листочком. Но что-то всё же выдало её: парень резко обернулся, схватил горшок под мышку и удрал. Да так быстро и тихо, словно был призраком, навью! Лесняна ещё успела заметить, что оружия при нём нет, но одна рука будто бы светится, а вторая перевита чёрной лентой. Странно-то как! Тут парень одним длинным прыжком, будто олень, прянул в чащу и пропал, а Леська от неожиданности села в траву и протёрла глаза дрожащими руками.

Приступ страха вроде бы сразу и прошёл, как парень исчез, а сердце всё равно так и колотилось, так и билось в груди!

— Ух, — только и вымолвила девушка.

— Не ух, а Ах, — ворчливо откликнулся леший.

— Откуда ты здесь, дядюшка Ах? — спросила Леська, обрадовавшись, что рядом появился друг.

— Я за тобой от самого дома шёл. Мастерица ты во всякое встряпываться, вот что! — пробурчал Ах. — И всё в какие-то истории с парняме!

Лесняна устало вытерла лоб рукавом.

— Да ладно тебе, дядюшка Ах, — сказала она и побрела к старице — обмыть башмак. — Разве я сейчас во что-то встряпалась?

Слово звучало смешно, но девушка даже не улыбнулась. В чём-то и прав был рыжий бородатый лесовичок: многовато в последнее время с нею приключается. Неужто кого из Пятидесяти прогневала?

Леший шёл следом и ворчал. Он повторял, что надо Леське к матери отправляться, что негоже девице жить только под его, лешего, присмотром, что жители Овсянников опасные люди, и что у пятерых стрелятельное оружье, причём у одного пресловутый «тревольвер», который «часто да много стрелит», и что Белое дитё распространяет вокруг себя «тень нечистую», и что даже сам леший боится, а Лесняна дура глупая. После «дуры глупой» ворчание само собой заходило на новый круг, возвращаясь к необходимости жить с матушкой.

Лесняна и сама по матери скучала. Да и страшно было! Но была у неё такая черта: чем чаще ей напоминали да чем дольше упрекали в чём-то, тем сильнее хотелось поступить наперекор. Упрямая она была с малолетства, Травина часто говорила «вся в отца», не упоминая о том, кто он. Леська, впрочем, знала от Заяны и её матери, первой на деревне добытчицы всяких новостей да сплетен: отец её воином был, родом из Железного Царства. Служил, однако, Северному царю, не Железнику. Зайкина мать рассказывала, что лечила его Травина, выхаживала, и замуж вышла, да только недолго счастье длилось. Ушёл на войну, что тогда на восточных границах была, да и не вернулся. Казалось бы, случается такое. Но вот отчего мать не любила про отца рассказывать, сколь ни просила её о том Леська — это девушке было неведомо.

— Хорошо, — молвила она, когда дядюшка Ах передышку взял, — схожу к матери в конце семидневья, проведаю. Спрошу, можно ли у неё пожить, пока в селе люди не успокоятся. Но слышишь, дядюшка Ах? Не навсегда пожить, а недолго. У меня тут огород, да ты, да…

Она обернулась к лесу.

Белое дитя. Крепкая спина, жилистое тело, странно белая кожа. Непонятный страх — и горячее любопытство. Кто он, этот парень? Как выжил в лесу? Что теперь делает?

— Да я, да дитё белое? Он просто глупый мальчишка, — сошёл с очередного витка ворчания леший. — Разве сама не видала?

— Я с ним не говорила и ничего про его глупость не ведаю, — отрезала Лесняна.

— Страх от него идёт и непонятность, — сказал Ах.

— А может, не от него это страх, — сказала девушка. — Не очень-то он с виду страшный.

— Дикий, неведомый, сам боюсь, — подлил леший масла в огонь.

— Будешь запугивать меня, нарочно к матушке не пойду. Ни в конце семидневья, ни когда вообще. На твоей совести будет! — пригрозила Леська.

— Девице твоих лет надо взамужем быть или с родителями жить, — вернулся на прежний круг леший. — Клянусь бородой-бородищей, не к добру это, что ты одна живёшь! А ну как тебя селяне застрелить решат? У одного ружьё, у другого ружьё…

Лесняна сдавленно застонала.

ГЛАВА 9. Отрава

Под неумолчное ворчание дядюшки Аха дошла Леся до дома, помыла ноги, поливая из ковшика нагретую солнцем воду из бочки, и только обтёрла босые ступни куском ветоши, как услыхала шаги. Вздрогнула, обернулась — а у калитки стоит одна из овсянниковских старух. Пожилая, полнотелая Отрада, которую в деревне за глаза Отравой кликали.

— Слышь, Леснянка, — сказала она, за калитку не ступая, — можно ли к тебе?

— По здорову ли, Отрада, по добру ли? Отчего не заходите, чего робеете? — Леся её спросила.

Осторожно, чтобы невзначай не навлечь на себя острое или злое слово, на которые Отрада-Отрава была горазда. Знака у тётушки на лице отродясь не бывало, а ведьмин дар, слабенький, едва наклюнувшийся, имелся. Кабы она сызмальства его развивала, была бы у неё отметина на всё лицо, да не зелёная, как у Лесняны, а что ни на есть чёрная, злая да с шипами.

Хорошо, в общем, что не развивала.

— Да что-то ноги плохо слушаются, распухли да закраснели, — сказала Отрада и, потоптавшись, вошла во двор.

В руках она держала узелок из льняного полотенца.

— От погляди-ка, — сказала тётка и указала на свои ноги.

И впрямь! Её полные, отёкшие ступни выпирали из разношенных кожаных чувяков, будто квашня из кадушки.

— Ох, — только и сказала Лесняна. — Вы пройдите в дом, тётенька Отрада.

— Сказывают, страшно там у тебя, я уж лучше тут, на холодке, посижу, — сказала она и села на скамейку возле избы, как раз туда, куда легла тень от