Не отпущу - Рика Аста

— Ну же, Лика. Где твоя острота? Где твои рассуждения о гордости? Или когда монстр оказывается так близко, что ты чувствуешь его пульс, слова застревают в горле?

Я почувствовал, как она обмякла под моими руками, превращаясь из колючей искры в испуганную птицу. Жестокость? Нет, это слишком дешево. Я хотел не сломать её кости, а выжечь её гордость до основания.

— Ты так отчаянно цепляешься за это платье, Лика, — прошептал я, и моя ладонь, не спеша, скользнула по её бедру, собирая мягкую ткань в гармошку. — Думаешь, если ты спрятала тело, ты спрятала свою уязвимость?

Я резко подался вперед, прижимаясь к ней всем телом, чтобы она почувствовала каждую линию моих мышц, мою неоспоримую власть. Она затаила дыхание, а я перехватил обе её руки одной ладонью, вскидывая их над её головой и вжимая в стену.

— Ты хотела игру? Получай. Раз ты решила надеть «смирение», то и вести себя будешь соответственно.

Я заставил её смотреть мне в глаза, лишая возможности отвернуться. Мой голос стал ледяным, лишенным той игривости, что была раньше:

— Сейчас ты выйдешь в столовую. Ты будешь сидеть напротив меня, не смея поднять глаз от тарелки, пока я не позволю. Ты будешь отвечать «да, господин», на каждый мой вопрос. И если я замечу в твоем взгляде хотя бы тень той дерзости, которой ты сейчас плевалась... это платье действительно станет последним, что ты надела по своей воле.

Я отпустил её руки так же внезапно, как и схватил. Лика пошатнулась, едва не споткнувшись о подол своего жемчужного наряда.

— Иди, — я указал на дверь. — И помни: в этом доме «чистота» — это лишь отсутствие свидетелей.

Лика медленно побрела к двери, её спина была прямой, но движения выдавали внутреннее напряжение. Я наблюдал за ней, ожидая, какой выбор она сделает. Подчинится ли она моим словам, или попытается найти лазейку?

В столовой, освещенной приглушенным светом люстры, накрыт стол. Серебро и фарфор отражали блики, создавая атмосферу принудительной торжественности. Я сел во главе стола, а Лика, после секундного колебания, опустилась на стул напротив, как я и сказал.

Её взгляд был прикован к тарелке. Она не подняла его, даже когда слуги поставили перед нами еду. Я усмехнулся про себя. Кажется, первая часть моей игры удалась. Страх оказался сильнее гордости, по крайней мере, пока.

Я начал есть, наслаждаясь тишиной, нарушаемой только звоном приборов. Время тянулось медленно, каждый удар часов казался нарочито громким. Наконец, я отложил вилку и обратился к ней.

— Тебе нравится ужин, Лика? — Мой голос был спокойным, но в нем звучала сталь.

Она вздрогнула, но не подняла головы. Спустя мгновение, тихо, едва слышно, прозвучало:

— Да, господин.

Первая победа. Я почувствовал удовлетворение, но знал, что это только начало. Впереди долгий вечер, и Лика еще может попытаться дать отпор, даже в этом вынужденном смирении. Я был готов к этому, и наблюдал за ней, смакуя каждое мгновение этого вынужденного спектакля. Она сидела неподвижно, как фарфоровая кукла, но я видел, как под тонким платьем ходит ходуном грудная клетка. Она не была сломлена — она была в ярости, и эта ярость доставляла мне почти физическое удовольствие.

— Вино, Лика, — я кивнул на тяжелый хрустальный бокал, стоящий перед ней. — Ты почти не притронулась. Это «Шато Лафит», оно стоит больше, чем вся твоя библиотека. Или ты боишься, что алкоголь развяжет тебе язык больше, чем ты можешь себе позволить?

Она медленно, с какой-то подчеркнутой грацией, протянула руку к бокалу. Её пальцы коснулись ножки, слегка качнула его, заставляя темно-красную жидкость опасно плескаться у самых краев, только потом сделала глоток.

— Отвратительно — её голос был тихим, но в нем прозвучала такая доза яда, что он мог бы отравить всё вино в том погребе.

Я прищурился. Она подняла глаза — всего на секунду, вопреки моему запрету. Это был короткий, как удар ножа, взгляд, полный холодного презрения.

Затем, глядя прямо в свою тарелку, она намеренно медленно отложила серебряный нож. Звук металла о фарфор прозвучал в гробовой тишине столовой как выстрел. Она не стала резать мясо. Вместо этого она просто отодвинула тарелку на пару сантиметров — жест крошечный, но в языке жестов моего дома это означало высшее оскорбление.

— Ты не голодна? — мой голос стал тише, приобретая ту самую опасную вибрацию, которую все мои враги узнавали слишком поздно.

— Я сыта твоим гостеприимством, господин, — произнесла она, и я увидел, как на её губах на мгновение мелькнула тень улыбки. — Оно настолько... тяжелое, что больше ничего не лезет в горло. Разве не этого ты хотел?

Она снова опустила взгляд, демонстрируя покорность, но её рука всё еще продолжала медленно вращать бокал, гипнотизируя меня движением кровавой жидкости. Это была партизанская война. Она формально выполняла приказы, но превращала каждое «да, господин» в издевательство.

— Встань, — скомандовал я, отодвигая свой стул. Скрежет дерева о паркет заставил слуг в углу вздрогнуть.

Лика поднялась. Медленно. Слишком медленно. Она выпрямилась, и жемчужное платье снова обрисовало её фигуру, бросая мне вызов своей чистотой. Она стояла, глядя в пол, но я чувствовал, как от неё исходит волна неповиновения.

Я подошел к ней, чувствуя, как внутри закипает желание сорвать эту маску тихой овечки.

— Ты играешь с огнем, маленькая дрянь, — я взял её за подбородок, на этот раз не оставляя ей выбора — ей пришлось смотреть на меня. — Ты думаешь, если ты шепчешь «господин» с такой интонацией, будто это ругательство, ты выигрываешь?

— Я лишь следую твоим правилам, — выдохнула она прямо мне в лицо, и я почувствовал тонкий аромат её масел. — Ты хотел послушания — ты его получил. Или тебе не нравится вкус собственной победы?

Я резко оттолкнул ного стул. Скрежет ножек по мрамору прозвучал как приговор. Лика вздрогнула так сильно, что едва не опрокинула бокал, и я увидел, как зрачки её расширились, почти затопив радужку.

— Ужин окончен. — мой голос упал до опасного шепота.

Ноги девушки подкашивались, и она была вынуждена опереться о край стола. Весь её яд испарился, оставив только страх. Я подошел вплотную, чувствуя, как она буквально сжимается, пытаясь стать невидимой.

Я шагнул к ней, рывком схватил за предплечье и потянул за собой. Она не сопротивлялась физически, но я чувствовал, как её тело одеревенело, как она буквально захлебывается собственным протестом, который не смеет выплеснуть.

Мы преодолели коридоры в тяжелом молчании. Мои шаги гулко отдавались от стен, её — были почти неслышны. Я ввел её в комнату, и закрыл