Будет больно - Ольга Дашкова

Парень двигается ближе, аромат горького миндаля и кожи обволакивает, кончики холодных пальцев скользят по моей руке, а внутри все вспыхивает.

Как ему это удается?

Глава 10

– Разве я многого прошу?! Разве это так?!

Молчу.

Я уяснил это с восьми лет, когда пытался что-то сказать человеку, который по какой-то ошибке природы является моим отцом. Тогда я просил, оправдывался, обещал, что то, в чем меня обвиняют, не повторится, что я усвоил урок.

Но это все отцу было не нужно. Он упивается своей властью, он наслаждается ею. И это главное, а не слова и оправдания кого-либо, даже если этот человек – его сын.

– Дисциплина и повиновение! Соблюдение элементарных правил – вот что является движущей силой, которая не толкнет тебя в хаос.

Морщусь от удара, стискиваю зубы до скрежета, костяшки на пальцах белые, держусь за спинку стула, антикварное дерево скрипит, готовое сломаться, но не я. Еще удар, спину обжигает, пряжка ремня впивается в кожу, раздирая ее.

Могу ли я ответить силой на силу? Да. Но я не делаю этого, сам не знаю, но что-то останавливает, как самоубийцу перед прыжком с высоты. Я могу взять статуэтку богини правосудия, что стоит на рабочем столе отца. Тяжелая бронза хорошо ляжет в ладонь, удар – и череп ненавистного мне человека расколется, как грецкий орех.

Сила удара будет такая, что принесет мгновенную смерть.

Но я этого не делаю.

Может, потому что мне потом некого будет ненавидеть, или я долбаный псих, как говорит Макс, и мне нравится боль? Но скорее всего, смерть от удара тупым предметом – слишком шикарный подарок этому ублюдку. Я хочу, чтобы он плакал, умолял о пощаде, я хочу, чтобы он стер себе колени и жрал собственные экскременты.

Отец быстро выдохся, наказывая меня, он уже не получает такого удовольствия, какое было раньше. Он это делает по привычке, показывая, какое я ничтожество, и все потому, что ему написал замдекана голубок Платоша и сообщил о двух незакрытых зачетах, один из них по английскому.

Дерьмо.

Надо будет придумать изощренную казнь для него.

– Ты все усвоил? Я надеюсь, мне никто не будет больше писать и говорить о твоих долгах? Ты потомок великой расы, ты должен показывать всем, что ты лучший, ты избранный. А ты лишь заставляешь меня усомниться в этом.

Дерьмо хуже некуда.

Всю эту псевдонаучную чушь с арийской расой я слышу с детства, но отец, как маньяк, помешан на ней и вдалбливает мне в голову эту хрень о превосходстве и прочей мути. Что все окружающие лишь мусор, люди второго сорта, созданные для обслуги и выполнения твоих прихотей.

Он наказывает меня с восьми лет, всегда ремнем, по обнаженной спине, оставляя следы, шрамы. Их стало больше за эти годы, и моя ненависть выросла, зарубцевалась, и ее уже ничем не вывести.

Как-то, когда мне исполнилось восемнадцать, и я посчитал себя достаточно сильным, спросил у отца, не боится ли он, что я дам отпор? На что он посмеялся мне в лицо и сказал, что после этого он уничтожит меня, да так, что я имени своего не вспомню. Вот тогда я включил мозг и выключил эмоции.

Я принимал наказания и ждал, когда смогу сбежать, но родилась Марта, а потом выросла, и теперь я чувствую, что этот мудак может переключиться на нее для получения большего удовольствия. Этого допустить нельзя, и поэтому нужно думать, как от него избавиться.

– Арни! Арни, ты меня слушаешь?

– Слышу, слышу, Маша, я все слышу.

Вербина не затыкается, как радиоволна, рассказывает, как ее в очередной раз отшил Макс, как она уверена, что у него кто-то есть, что он кого-то трахает, и этот «кто-то» – его мачеха. Вербиной можно дать за сообразительность Хрустальную Сову клуба «Что? Где? Когда?». Я же вспоминаю вчерашний вечер с отцом в его кабинете, стараясь не опираться на спинку дивана в ресторане, сегодня буду футболку снимать с мясом.

Я не ходил в универ, я был занят своими очень важными делами, продал схему по отмыву денег одним непорядочным гражданам, а другим рассказал, как уклониться от уплаты налогов. Отец бы мной гордился. Но он все это знает, сам применяет, но там схемы более замысловатые и суммы с бо́льшим количеством нулей.

– Так что ты скажешь?

– Стейк здесь дерьмо.

– Арни!

Толкаю тарелку, наблюдаю, как за столик у окна, по диагонали от меня, садятся две девушки. Одна в таком мини, что видны трусы, но в сапогах, с накачанными губами и внешностью, как у половины столицы, так что их трудно различить, словно они из одного инкубатора. А вот другая, нежная блондинка с небрежно собранным пучком волос, моя секси-ириска-училка в строгой юбке-карандаш и блузке.

Вчерашний поганый вечер и этот день испаряются, как только я вижу Софию. Мне хочется попробовать снова ее губы на вкус и узнать, как ее называли в детстве, София Валерьевна – слишком официально. Мне становится плевать на отца, на все, что меня окружает, на Машку и ее страдания по Максу, даже на то, что у него роман с мачехой.

– Ты тоже так считаешь?

– Что?

– Что стейк дерьмо?

– Я вообще не о том, Арни, – Вербина кривит губы, закатывает глаза. Она ждет сочувствия и чтобы я снова дал ей денег, но это уже не прокатит.

– Мария, послушай меня сюда, – двигаюсь ближе, продолжая наблюдать за губастой и моей ириской. Интересно, что она подумала, увидев на своем столе цветы и банку с конфетами? – И запомни, Макс не твоя собственность, он не твой парень, и ты не имеешь на него никаких прав. Оставь его.

– Но…

– Если не сейчас, то потом Макс скажет тебе много нехороших слов, они тебя обидят, ты заплачешь, не исключено, что сделаешь какую-нибудь глупость типа: напьешься, дашь какому-нибудь парню или закинешься дурью с большого огорчения. Но ничего из этого тебе не поможет. И нет, денег я тебе больше не займу, хочешь себя разлагать – без меня, а еще – продолжишь что-то в этом духе, я насчет дури, то я организую тебе лечебницу.

Машка обиделась, сжала губы, схватила свою куртку и сумку, дернулась.

– Ну и хрен с тобой! – процедила сквозь зубы, спасибо, что не устроила сцену, и ушла, а я продолжал наблюдать за Софией с подружкой – по виду из эскорта девица – и