Моли ночь - Эмили Блэквуд

Сокращаю расстояние между нами, останавливаясь лишь тогда, когда грудь Новенькой касается моей при каждом вдохе.

— Давай кое-что проясним, — сжимаю руки в кулаки по бокам. — Я имею право тобой командовать. Ты будешь делать всё, что я тебе скажу, Новенькая, но это не имеет отношения к моему уровню. Я мог бы быть сраной единичкой, и ты бы всё равно мне подчинялась. Черт, да будь я хоть земным, ты бы всё равно встала передо мной на колени, если бы я попросил. Понимаешь?

Моя сестра хватает свою подругу за руку и тянет, отчаянно пытаясь оттащить ее от меня, но Новенькая не из тех, кто отступает перед вызовом.

Твердо сжав челюсть, она нацеливается на меня. Такая маленькая. Даже слишком. От нее не будет никакого толку Министерству в бою. Без силы, во всяком случае.

Черт, часть меня надеется, что она что-то скрывает. Что эта девушка в тайне второй или третий уровень, а не какая-то бесполезная земная, которую Министерство использует как собачий корм при первой же гребанной возможности.

Какой бы раздражающей она ни была, здесь становится скучно месяц за месяцем. А я наконец начинаю получать какое-то удовольствие.

Новенькая молчит, но битва кипит в ее мозгу. Кулаки сжимаются вокруг потрепанных, изношенных ботинок и грязной одежды.

Я стискиваю зубы и сверлю ее взглядом в ответ.

Когда-то и у меня был такой же боевой дух. Когда-то мне было не всё равно — хотелось побеждать и спорить.

Но теперь? Во мне больше не осталось борьбы. Никакого сопротивления. Всё это вытравили месяцы назад. Черт, желание бороться исчезло задолго до того, как нас с Мэгс вообще привели сюда.

Это освежает, честно говоря, — столкнуться лицом к лицу с кем-то, кто еще не сдался.

Даже если она сражается не с тем, с кем нужно, черт ее возьми.

— Спи крепко, — подмигиваю. — А если будешь храпеть, я тебя, блядь, убью, — с этими словами выпрямляюсь в полный рост и отступаю к своей кровати. Укладываюсь на койку и беру книгу, делая вид, что читаю. Слишком хорошо слышу, как девочки перешептываются, из-за чего не могу сосредоточиться на словах. Подмечаю, сколько глаз теперь задерживается на них после нашего маленького представления.

Я не разговариваю здесь с людьми. Предпочитаю одиночество. Редко говорю даже с Мэгс, хотя она, конечно, не перестает пытаться. Таким, как я, лучше не заводить друзей. Пусть уж все меня ненавидят.

Всё равно возненавидят, рано или поздно, так что нет смысла затягивать неизбежное.

После нескольких мучительно долгих секунд эти двое приближаются к койке. Заставил предыдущего владельца свалить, и, хотя он всё еще сверлит меня взглядом каждый раз, когда встречаемся глазами, но не говорит ни единого, блядь, слова.

Мое подземелье. Мои правила.

И мне нужно, чтобы эти двое были там, где я смогу видеть их каждую секунду. Мэгс практически тащит Новенькую за собой, и они всю дорогу спорят, кто займет сторону ближе ко мне.

Мэгс хочет быть с краю, потому что владелец следующей койки — Картер, чьи сраные дружки-придурки спят неподалеку.

Шевелюсь, переворачивая страницу. Пробегаю глазами слева направо, невидящим взглядом, держа уши настороже и сосредоточив внимание на движении рядом со мной.

В конце концов Новенькая кладет свои мерзкие, мокрые ботинки на край койки. Она двигается медленно, словно осторожные движения спасут от ужасной участи этого места.

Не поднимаю взгляда от книги, пока кровать рядом прогибается. Жду, когда тихий шепот стихнет, а дыхание замедлится до глухого, ровного ритма.

Только тогда осмеливаюсь бросить взгляд в сторону девушек.

Лунный свет из маленьких трещин в потолке пещеры просачивается на кровать, давая достаточно света, чтобы я мог различить их фигуры. Спят спина к спине, словно на страже. И когда перевожу взгляд вверх, на лицо Новенькой, обнаруживаю, что она смотрит на меня.

Не отвожу взгляд. Она тоже. Мы смотрим друг на друга, обмениваясь взглядами, острыми как кинжалы, пока она медленно не поднимает руку.

И показывает средний палец.

Если бы во мне вообще остались хоть какие-то чувства, то это могло бы меня позабавить.

Но вместо этого просто возвращаю внимание к книге, делая вид, что читаю одну и ту же страницу снова и снова, пока наконец не проваливаюсь в сон впервые за много дней.

Что-то не так.

Солнце едва встало, свет сочится сквозь узкое окно над новой койкой. Сажусь в постели и обвожу взглядом безмолвное, замершее подземелье.

Не знаю, отчего колотится сердце и потеют ладони. Не могу понять, что именно гонит по венам адреналин. Но что-то будоражит кровь.

Мое тело всегда на шаг впереди разума — готово драться еще до того, как понимаю, с чем именно предстоит сразиться.

Справа от меня на своей кровати лежит Синнер — без рубашки, приподнявшись на локте, и смотрит прямо на меня.

Он молчит. Просто наблюдает, — в темных глазах напряженность, а брови сведены так, будто он хочет спросить, какого черта я паникую.

Ответ приходит несколько секунд спустя, когда массивная стальная дверь — та, что открывается лишь по случаю, если Министерство расщедрится нас покормить, — со скрежетом сдвигается, замки начинают проворачиваться.

Синнер застывает, взгляд летит к двери. Маргарет рядом со мной шевелится во сне, но не просыпается. Я ее не виню — теперь-то она спит не на каменном полу.

Наверное к лучшему, если она не увидит того, что сейчас начнется. Хотя звуки замков тихими не назовешь: с каждым лязгом просыпается всё больше мужчин.

Когда входит Директор, я сдавленно ахаю.

— Доброе утро, джентльмены, — объявляет она. Голос отражается от стен и вибрирует в костях. — И леди, — она обводит помещение взглядом, который задерживается на моей койке.

Синнер что-то недовольно бормочет рядом и поднимается на ноги.

Тоже встаю — сидя чувствую себя слишком уязвимой.

Директор впервые заходит в подземелье с тех пор, как меня сюда приволокли. За ней следуют пятеро вооруженных людей в масках, — каждый сжимает дубинку, словно ждет, что мы нападем.

Как будто у кого-то из нас есть на это силы.

Но стражники с оружием — не та причина, отчего волосы на затылке встают дыбом. Нет, куда страшнее то, как Директор смотрит прямо на меня.

Делаю два шага вперед, босые ступни ноют. Только теперь замечаю, что Синнер делает то же самое — лицо бесстрастное, руки скрещены на груди. Ему явно не терпится, чтобы они перешли к