Призыватель шторма - Ниша Дж. Тули

Саймон подходит, и его взгляд падает на меня.

— Это Поэт, — говорит Рук.

— Привет, — произношу я, растерянная и готовая к очередному оскорблению. До сих пор особым дружелюбием меня здесь никто не баловал.

— Та самая Сливка, — говорит он, но без злобы. Потом качает головой. — Прости. Приятно познакомиться, Поэт.

— Спасибо, — отвечаю я едва ли не с чрезмерным восторгом только потому, что он назвал меня по имени. Берём, что дают.

— Сюда. — Мы идём за ним, а двое остальных тащат Хранительницу следом. На развилке Саймон ведёт нас налево, а они сворачивают направо.

— Куда они её несут? — спрашиваю я. — С ней всё будет хорошо?

Саймон смотрит им вслед, потом снова на меня. В глазах мелькает мрачная тень.

— Поэт, — говорит Рук. — У людей здесь есть… определённое мнение о том, как в Нью-Манхэттене обращаются с Шепчущими.

Саймон фыркает, но, видимо, всё-таки жалеет меня и отвечает:

— Мы сохраняем им жизнь. Им вводят седативное, которое погружает их в кому, пока не станет безопасно их разбудить.

— Безопасно? — переспрашиваю я. — То есть… после лечения?

— Да, — отвечает Саймон. — В этом и цель.

Вопросов становится ещё больше. Столько всего не сходится.

— Но где вы держите их всех? Сколько их вообще?

— Точных цифр я не знаю, — говорит Саймон. — По нашим оценкам, около одиннадцати процентов населения уже полностью поддались Безмолвию, а ещё у тридцати процентов есть признаки обращения в Шепчущих. — Он делает паузу, и я понимаю, что слова он подбирает осторожно. — Из них, по нашим оценкам, примерно восемьдесят процентов в конце концов завершат переход.

Меня качает на месте, пока я мысленно пытаюсь представить, сколько людей это может затронуть.

Саймон продолжает:

— И цифры быстро растут. Всё распространяется быстрее. Без лекарства мы боимся, что в конце концов Безмолвие поглотит всё население. Возможно, всего через несколько лет.

Эта информация падает внутрь тяжёлым кирпичом. Я обхватываю рукой ноющие рёбра и смотрю на Рука, но тот почти не реагирует. Для него в этом нет ничего нового.

Я никогда не знала, сколько Хранителей живёт в границах Нью-Манхэттена. Эти данные скрывают. Но я вспоминаю убийства последних месяцев. Как Щиту пришлось увеличить число Гасителей, чтобы «защитить» нас. Всё выглядело отдельными, несвязанными случаями — но, может, и это очередная ложь.

Мне хочется узнать больше, но травма пульсирует, а от одной ходьбы я уже покрываюсь потом. Рук, видимо, замечает: осторожно обнимает меня за талию и помогает идти дальше по коридору.

Мы сворачиваем за угол и попадаем в длинный проход, заканчивающийся широкими двустворчатыми дверями в большое помещение. Внутри десятки людей сидят на стульях и на матах прямо на полу. Дети. Старики. И несколько тех, кого я уже видела в лагере.

— Идём, — говорит Рук и ведёт меня к свободному мату у стены. Пока он останавливается и поворачивается ко мне, я кожей чувствую взгляды всего помещения. — Можно я посмотрю рёбра?

Люди шепчутся, косятся на меня. Я отвожу глаза и мечтаю свернуться в невидимый клубок.

— Давай. — Морщась, я поднимаю край рубашки и бледнею при виде расползшихся пятнистых синяков — синих, фиолетовых, всех оттенков между ними. Рук осторожно ощупывает кожу; движения уверенные и аккуратные.

Я резко втягиваю воздух, и он поднимает взгляд. — Прости.

Я качаю головой, позволяя продолжить.

— Думаю, перелома нет, — говорит он. — Но как только сможем, попрошу Уэсс тебя осмотреть.

Я сразу качаю головой, вспоминая её лицо в прошлый раз.

— Нет, не надо её беспокоить. Со мной всё будет нормально. — Рук открывает рот, но я смотрю на него почти умоляюще. Не хочу ставить Уэсс в неудобное положение. И ещё одного отказа не вынесу.

Он сжимает губы в жёсткую линию и коротко кивает.

— Ладно. Но если станет хуже — никаких споров.

— Хорошо, — шепчу я.

— А обезболивающее тебе всё равно найдём.

— Ладно. — Я начинаю опускаться на мат, колени буквально тают подо мной. Рук помогает сесть на пол, затем идёт к шкафу в дальнем конце комнаты. Возвращается с таблетками и водой. Я проглатываю их, после чего мы садимся плечом к плечу. Люди по-прежнему смотрят, причём совсем не пытаются делать это незаметно.

Ладонь ложится мне на колено. Я поднимаю глаза на Рука. — Всё нормально, — тихо говорит он. Я должна стряхнуть его руку. Должна попросить не трогать меня. Но желания нет.

— Что теперь? — тихо спрашиваю я, стараясь не привлекать ещё больше внимания.

— Ждём. Нам скажут, когда наверху станет безопасно.

Я вспоминаю, что он говорил об убитом Хранителе. По его лицу проходит тревожная тень, и мне кажется, он думает о том же.

— Просто постарайся отдохнуть, — говорит он.

Да, это я, кажется, могу. Я вымотана до костей — и физически, и морально. Всё внутри будто заполнено свинцом: тяжёлым, твёрдым, холодным.

Я откидываюсь назад, веки тяжелеют, глаза саднят. Рук придвигается ближе, и я не могу ничего с собой поделать: голова опускается ему на плечо.

Он тёплый. Рядом с ним безопасно. Несмотря ни на что. Несмотря на то, как мы покинули город, на его ложь и на все полуправды, которые я успела услышать.

Мне здесь не место. Этот мир бесконечно далёк от всего, что я знала.

Я ни разу не представляла, что окажусь здесь.

Не мечтала об этом. Не думала.

Даже не задавалась вопросом.

Тьера-Фрайс.

Целый мир буквально за нашим порогом.

Почему я никогда по-настоящему об этом не задумывалась?

Как Щиту удалось настолько убедить меня и всех остальных, что кроме Нью-Манхэттена ничего не осталось?

И главное — почему мы все поверили?

И если они солгали об этом, какие ещё тайны скрывают?

— Рук, что с тобой? — спрашиваю я, чувствуя, как от него волнами исходит напряжение.

— Меня накажут за убийство Шепчущего, — говорит он так тихо, чтобы слышала только я.

— Он собирался меня убить. У тебя не было выбора.