Опьяненная любовью - Рокиа

Громоподобный голос Рантала с корнем вырывает тишину покоев. Оборачиваюсь: он стоит на пороге, крепко сжимая в руках поднос с едой. Подходит ближе, опускает ношу на кровать, затем плотно притворяет дверь и вальяжно устраивается в кресле рядом со мной. Он разглядывает меня с видом человека, который не потерпит никаких возражений, попутно поправляя стеклянную линзу, зажатую у левого глаза.

— Ну и отделали же тебя, бедняжка. Живее, за дело… я принес тебе ужин.

— Что ты… как ты здесь оказался? — шепчу я едва слышным выдохом.

Он улыбается, и глубокие морщины прорезают его лицо.

— Одна маленькая птичка нашептала мне, что ты занемогла. Вот я и велел гвардейцам, дежурившим у барака, доставить меня во дворец. А теперь — садись ровнее. Ты проспала кучу времени, тебе необходимо подкрепиться.

Наблюдаю за тем, как он щедро крошит сыр в тарелку с похлёбкой, затем размеренно помешивает её ложкой и подносит к моим губам.

— Я не…

Он бесцеремонно кормит меня, и не успеваю я опомниться, как уже послушно сглатываю горячую жидкость. Он зачерпывает вторую порцию, пару раз осторожно дует на бульон и снова протягивает мне. Я покорно, как ребенок, открываю рот. И пока горячий отвар слегка обжигает мне язык, одинокая слеза катится по щеке.

Судорожно сжимаю простыню пальцами. Я ничего не понимаю… совсем ничего. Неужели он не видит… что я грязная? — Ну вот, разве не хорошеет на глазах? — добродушно подбадривает он. — А ну-ка гони это уныние прочь со своего хорошенького личика, прекрасная девица.

В моей груди разливается истомное тепло, и я не знаю, чья это заслуга — горячей похлёбки или того редкого чувства, которого я была лишена слишком долго: искренней заботы отцовской фигуры, до срока исчезнувшей из моей жизни.

Дверь распахивается, и в комнату стремительно входит Придворная дама, сжимая в руке бумажный пакет. Её светлые глаза мгновенно впиваются в меня; изучая меня взглядом, она приближается к кровати. Размашистым движением высыпает содержимое кулька прямо на тумбочку.

— Я говорила с лекарем, тебе необходимо строго соблюдать этот курс лечения. Здесь всё, что нужно. Я не знала, что тебе привычнее — таблетки или порошки, поэтому взяла и то, и другое. Сразу после еды примешь вот эти две. — Она вскрывает упаковки и выкладывает круглые пилюли на салфетку.

Рантал укоризненно качает командой:

— Да ей просто нужно жрать в два раза больше! Ты посмотри, какая она тощая! — ворчит он. — Королевский дворец уже не в состоянии прокормить своих слуг? Что это за притон такой?

— Отец! — строго осаживает она его сквозь стиснутые зубы. — Потише, ты не имеешь права оскорблять двор, находясь в его стенах. Держи себя в руках. И не забывай, что в стране свирепствует голод.

Они без конца препираются друг с другом, а я полностью отдаюсь на волю этой лавины новых, неизведанных чувств.

В моем родном мире, после того как надо мной надругались, я и близко не видела той трепетной заботы, которой меня окружают здесь. Я получала лишь косые, полные подозрения взгляды, меня клеймили лгуньей, пока я в состоянии дикого шока пыталась заявить о насилии со стороны компании парней, чей высокий социальный статус оказался важнее моих разорванных прав. Я знала лишь панику, жгучий стыд и полное одиночество.

У меня не было поддержки Вирджинии.

У меня не было защиты Придворной дамы.

У меня не было горячей похлёбки Рантала.

Я была одна, абсолютно одна, до такой степени, что сама начала сомневаться в собственной правоте перед человеком с бляхой, облаченным в синий мундир и изъяснявшимся со зловещим нажимом: «Это серьезное обвинение, барышня. Вы могли просто лишнего выпить, отсюда и путаница в мыслях, не находите?» Он смотрел на меня как на умалишенную девицу, жаждущую внимания. Жертвой была я, но он заставил меня чувствовать себя последней преступницей.

Тогда я начала винить во всём саму себя — и с тех пор так и не смогла остановиться. Наказывала себя, раздирая кожу до крови, но это не приносило облегчения, не смывало эту грязь. Я думала, что, если убью себя, этот мир станет чуточку чище.

Но неужели грязной во всей этой истории действительно была я? Одинокая слеза срывается с ресниц, за ней — вторая, третья. Я выплескиваю свою вековую боль в судорожных рыданиях, словно пороховые заряды в крошечных бомбах, — ведь если бы вся эта лавина рванула разом, она бы разнесла в щепки всё вокруг. Этот плач обжигает мне легкие, но вырывает душу из оков самолично вынесенного приговора.

Дама крепко прижимает меня к себе, мерно баюкая и поглаживая по спине.

— Выплачь всё, моя маленькая девочка.

Её слова окончательно сокрушают плотину. Мертвой хваткой вцепляюсь в ткань её блузки, до ужаса боясь, что она может отстраниться и покинуть меня.

Рантал безмолвно сидит на своем месте, беззвучно созерцая демона, который так долго лишал меня голоса. И ни одному из них не требуются оправдания, улики или доказательства, чтобы просто мне поверить. Ни единому из них.

Так вот каково это — иметь семью? Стискиваю зубы и до крови прикусываю губу: исцарапанная кожа при контакте с антисептиком горит нестерпимым огнем, но я не издаю ни звука. Королевский лекарь обматывает мое предплечье чистым бинтом, затягивает его и крепит у самого края.

— Я вернусь завтра, чтобы обновить повязки. Если боль станет невыносимой, прими обезболивающее, которое я оставил на тумбочке.

Отвечаю ему понимающим кивком. Он собирает инструменты, разбросанные по постели, прячет их в чемоданчик и выходит из комнаты. Оставшись в полном одиночестве, я укутываюсь в простыню и сворачиваюсь калачиком.

Я понятия не имею, что творится за пределами этих четырех стен.

Я безвылазно провела здесь три дня подряд — строгий приказ лекаря, чтобы полностью вывести из крови остатки ядовитого растительного галлюциногена. Кажется, сейчас я почти пришла в норму: голова больше не идет кругом, и тошнота отступила. Но Дама по-прежнему наотрез запрещает мне совать нос за дверь.

Она превратилась в моего личного телохранителя. Не пускает в покои абсолютно никого, за исключением Вирджинии и Рантала, а остальным придворным девицам внушила, будто меня по личному распоряжению Короля сослали на работы в дальний барак.

Еду мне неизменно приносит Рантал; он строго следит за тем, чтобы я опустошала тарелки дочиста, прежде чем унести поднос обратно на кухню. Трапезы с ним скрашивают моё заточение: за его бесконечными байками из прошлого и поучительными рассказами о целебных травах, что он находит в саду, время летит незаметно.

Вирджиния же частенько забегает