Опьяненная любовью - Рокиа

вдохи: звуки и картины прошлого удерживают меня в заложниках. Когда я набросилась на Эдоардо, во взглядах присутствующих я увидела точь-в-точь то же самое, что читалось в глазах жандармов, приехавших мне на выручку после изнасилования: тонны липкого сострадания и полнейшее замешательство от обвинения, которое никак не вязалось с непогрешимой, неприкосновенной фигурой палача.

Я отчаянно пытаюсь уцепиться за настоящее, но не могу избавиться от удушающего ощущения, будто моё тело снова осквернено чьим-то склизким, гнилым прикосновением. Я ожесточенно тру руки до тех пор, пока плоть под ногтями не начинает гореть живым огнем.

Вирджиния перехватывает мои запястья: — Перестань, ты же калечишь себя. — Она крепко сжимает мою ладонь в своей.

Мне хочется закричать ей, что это единственный доступный способ заглушить внутренний крик. Единственный путь вынырнуть из разъедающего омута собственных мыслей. Но как ей это понять? Эту зловещую муку оскверненного тела, покрытого несмываемыми грязными пятнами… такое невозможно объяснить словами.

Желудок скручивает болезненной судорогой, и я судорожно зажимаю рот рукой, пытаясь подавить подступивший к горлу приступ тошноты. Стискиваю зубы и зажмуриваюсь.

— Мы уже почти на месте, осталось совсем немного, — обеспокоенно шепчет она.

Её рука продолжает крепко удерживать мою, и Вирджиния не задает ни единого вопроса о случившемся. Словно ей не требуются оправдания, чтобы просто оставаться рядом, словно она верит мне безоговорочно. Она баюкает меня своим мягким, ласковым голосом, и это единственная осязаемая реальность, за которую я цепляюсь, чтобы окончательно не захлебнуться в собственном безумии, пока машина наконец не подкатывает к дворцу. Автомобиль замирает, и я бросаю короткий взгляд в окно: Придворная дама застыла в ожидании у самого подножия парадной лестницы.

Толкаю дверцу, и её лицо мгновенно искажается такой гримасой, какой я никогда у неё не видела. Она приближается стремительным, размашистым шагом. Втайне молюсь, чтобы она не начала кричать, потому что никакого упрека я сейчас просто не выдержу. Выхожу из салона — изломанная, обессиленная и раздавленная тем, что со мной сотворили.

Зубы стиснуты, плечи окаменели, а внутри всё переворачивается. Дама останавливается прямо передо мной, а у меня не находится ни одного внятного слова для объяснений — я чувствую себя слишком покалеченной. Смиренно опускаю голову в гробовом молчании, готовая к тому, что меня обвинят в попытке защитить себя, готовая почувствовать себя еще более грязной, чем прежде.

Но она резко прижимает меня к своей груди, в щепки разрывая любые мои попытки удержать равновесие. Я ломаюсь как маленькая девочка в объятиях матери, пока её ладони укачивают меня размеренными, нежными движениями. — Всё хорошо, всё уже позади, — выдыхает она шепотом, и эти слова словно срывают замок с самой хрупкой, надломленной части моей души. Судорожный всхлип вырывается из груди, и одинокая слеза перерастает в надрывный плач. Прячу лицо в изгибе её шеи, бессвязно бормоча невнятные слова. Я слепо цепляюсь за эту чистоту, которую излучает её тело, за безупречную белизну и покой её одеяний. Удерживаю её изо всех сил, пытаясь спрятаться от самой себя.

Снова оживает жгучий стыд от пережитого обмана, от поруганной плоти; в деталях воскресает тот проклятый день, когда я неистово желала умереть, та бездонная боль, которой я так и не смогла дать имя. Прорывается наружу всё то, что заставляет меня чувствовать себя ущербной.

Дама бережно гладит меня по голове, запуская пальцы в распустившиеся волосы, и мне хочется, чтобы это длилось вечность.

Она убирает спутавшиеся пряди мне за уши, и её абсолютное хладнокровие мало-помалу усмиряет бурю в моей груди.

Грохот шагов и суета стражи возвещают о прибытии кортежа принцев.

— Вирджиния, немедленно уведи её в мои покои, — чеканит она приказ, разворачиваясь навстречу королевским машинам с яростным, обжигающим огнем в глазах.

Вирджиния мягко подталкивает меня к главному входу. Шаг за шагом, на ватных, едва держащих тело ногах, я бреду мимо дворцовых слуг, которые бесцеремонно сверлят меня навязчивыми взглядами, заставляя чувствовать себя во всём виноватой. Утыкаюсь глазами в пол от удушающего уныния. Я грязная.

— Чтобы это было в последний раз, — леденящий, непреклонный голос Придворной дамы громом разносится в воздухе. Я слегка оборачиваюсь, ровно настолько, чтобы увидеть Артура: его костяшки пальцев сбиты в кровь. Она наставляет на него указательный палец: — Чтобы вы больше никогда не смели подвергать Лавинию опасности.

Потрясенно приоткрываю рот. Она защищает меня? Действительно приняла мою сторону? Ощущение такое, будто тебя всю жизнь безжалостно втаптывали в грязь, и вдруг удары прекратились… совсем немного, но для меня это настолько спасительно, что кажется, будто я могу коснуться неба руками. Из груди вырывается рваный, неверящий вздох облегчения.

— Я обязан её увидеть, — умоляет Артур, но Дама жестко пресекает его попытку сделать шаг вперед.

Вирджиния тянет меня за рукав, и я поднимаюсь по ступеням с расколотым разумом под недоуменными взглядами придворных. Они наверняка гадают, что за чертовщина стряслась в этой глуши, раз превратила живую девушку в пустую, бледную куклу, которую выворачивает наизнанку от тошноты.

Бреду на автопилоте по бесконечным переходам; Вирджиния останавливается и распахивает тяжелую дверь, ведущую в личные покои Придворной дамы. Подальше от чужого любопытства, подальше от принцев с их изощренными коварными планами, подальше от любого внешнего мира. Опускаюсь на край постели, и гробовая тишина вокруг резко контрастирует с оглушительным хаосом в моей голове.

— Тебе нужно уснуть, Лавиния. Покой пойдет тебе на пользу. — Она нежно касается моей щеки.

Я испуганно отпрядываю назад; дикая паника вновь берет меня в заложники, а воздух со свистом покидает легкие. — Я… я грязная?..

В её глазах залегло немое, глубокое понимание. От моего вопроса в её лице что-то безвозвратно ломается. — Ты никогда ею не была.

— Я грязная, — этот шепот тонет в слезах, которые без конца катятся по лицу.

Она убежденно качает головой в знак отрицания, но всё, что я физически ощущаю, — это гнилой запах собственной кожи, отравляющий воздух в комнате. Она пытается протянуть руку к моему предплечью, но я грубо отвергаю это прикосновение и принимаюсь с новой силой раздирать кожу. Ногти импульсивно, безумно впиваются в плоть, пытаясь с мясом вырвать эту скверну.

Я не могу остановиться.

«Вам лучше поскорее закрыть это дело, синьорина Лайен. К несчастью, у нас нет весомых улик в вашу пользу».

Я не могу проснуться.

«Мы можем легко уладить это мирным соглашением, которое принесет выгоду обеим сторонам. Что скажете?»

Я не способна вернуться в настоящее.

Лавиной возвращаются судороги и жгучая боль внизу живота, приносившие мне когда-то постыдные, невыносимые мучения. В глазах всё окрашивается в багрово-черные, фиолетовые тона — точно такие