Опьяненная любовью - Рокиа

же, что пачкали мои бедра и стекали по ногам. Я помню каждую деталь: заговорщические знаки между комиссарами полиции, их подлые попытки извратить мои слова, продажных, скользких адвокатов — всех тех тварей, что не поверили в пережитый мной ад.

Легкое прикосновение возвращает меня в реальность. Судорожно моргаю, с трудом переводя дыхание; лоб покрыт липким потом. Надо мной склонилось лицо Дамы, изучающее меня глазами, полными слез. Рядом со мной на кровати сидит Вирджиния. Каждая из них мертвой хваткой удерживает меня за руки, не давая шевельнуться.

Чувствую укол, а затем внезапная волна жара от тыльной стороны правой кисти стремительно распространяется по всему предплечью. Опускаю взгляд: лекарь возится со шприцем, пока второй боец аккуратно заматывает мои раны белоснежными бинтами. Перед глазами всё плывет, чувства окончательно притупляются, и беспамятство затягивает меня на самое дно.

Артур

Время еще никогда не текло с такой изуверской медлительностью.

Я обреченно созерцаю тяжелую дверь с позолоченной ручкой. Она заперта уже больше часа, и за это время никто, кроме королевских лекарей, не переступал этот порог.

Каждый, кто проходит по коридору, застывает в полнейшем изумлении, обнаружив меня в жилом крыле челяди. Они подобострастно склоняют головы, а затем поспешно удаляются в гробовом безмолвии. Я остаюсь сидеть, прижавшись спиной к стене, пока мысли заплетаются в тугой, неразрывный узел.

«Как я допустил это? Зачем я притащил её в этот замок? Почему оказался бессилен её уберечь?»

Я ведь лично клялся, что буду защищать её до последнего вздоха. Это было нашим негласным правилом номер три, скрепленным между леденящими стенами крошечного домика на окраине. Осознание того, что я с треском проиграл эту битву, уничтожает меня.

В тот день в её мире она открыла мне причину, по которой считает себя грязной, по которой с глухой ненавистью и омерзением раздирает собственную кожу. Видеть её сейчас в абсолютно таком же надломе — значит заживо хоронить себя. И эта мука становится во сто крат сильнее от понимания, что виновником её страданий стал мой родной брат. Тот самый человек, которого я всю свою жизнь ставил на первое место, выше собственной шкуры, — Эдоардо.

«Почему ты и сейчас закрываешь его собой?»

Резкий скрип дверных петель разрывает тишину, и я подрываюсь с места с бешено колотящимся сердцем. Дама выходит в коридор и торопливо захлопывает за собой дверь, не дав мне ни единого шанса заглянуть внутрь. Она быстро утирает щеки, словно только что выплакала все слезы втайне от чужих глаз. Заметив меня, она мгновенно каменеет.

— Что ты здесь забыл? — отрывисто бросает она.

Тяжело вздыхаю. — Я должен увидеть её, ты же сама всё понимаешь…

Она снова отрезает мне любой путь: — Она спит, мы вкололи ей сильное успокоительное. Она драла себя с такой дикой яростью, словно собиралась заживо содрать с себя кожу.

Свинец вины окончательно придавливает меня к земле. Я ведь уже видел это безумие и палец о палец не ударил, чтобы уберечь её.

— С какого перепугу Эдоардо вообще возомнил, что имеет право устраивать ей допросы? Теперь эти твари Жрецы убеждены, что она и есть Зло! Это и был ваш гениальный план? — шипит она сквозь стиснутые зубы, и её ледяной взгляд прошивает меня до самых костей.

— Я понятия не имел об этом, клянусь тебе. Я бы в жизни не подверг Лавинию такой опасности…

— Ты — возможно, но у Эдоардо не дрогнет ни одна жила, — жестко обрывает она. — Если ты не способен выбрать её одну, отступи и даже не смей смотреть в её сторону. Я предупреждаю тебя, Артур: до сих пор я держалась в тени и не вмешивалась, но даже не думай, что я не смогу защитить её от вас двоих.

В её глазах полыхает сила, не знающая границ. Любовь, которую она питает к Лавинии, наполнена чем-то истинно материнским, и у Лавинии никогда не было ничего подобного — даже в её собственном мире. И это единственное, что приносит мне хоть какое-то утешение в этом аду.

Зачесываю пальцами волосы назад.

— Мне жаль, я раздавлен и не могу… правда не могу простить себя, — глухо признаюсь я. — Я лишь хочу… увидеть её, хотя бы на миг. Я не способен вернуться к своим обязанностям как ни в чем не бывало, не могу командовать армией или торчать на ассамблеях Совета… пока не взгляну на неё. Я прошу тебя, умоляю… всего один короткий миг, и обещаю, что уйду в тень и оставлю её в покое.

Она изучает меня с явным колебанием, прежде чем отступить.

— У тебя пять минут, Артур. По истечении этого времени ты уйдешь.

Киваю, чувствуя, как удушающие тиски в желудке немного ослабевают. Дама отступает в сторону и приоткрывает тяжелую дверь; переступив порог, я с трепетом приближаюсь к постели. Лавиния спит, укутанная в лазурную простыню, а к тыльной стороне её ладони тянется игла капельницы. Золотистые кудри беспорядочно рассыпались по её порозовевшим щекам, губы слегка приоткрыты, а лоб нахмурен — словно она продолжает вести войну со своими демонами даже в царстве сна.

Она прекрасна до безумия.

Едва касаясь кожи, я медленно, бережно глажу её лоб, а затем щеку. Не просыпаясь, она едва заметно улыбается. Я и сам не замечаю, как мои губы растягиваются в ответной улыбке, пока глаза не застилают слезы.

Склоняюсь к её лицу, оставляя целомудренный поцелуй, и аромат её кожи пьянит мои чувства. Жадно вдыхаю этот сладкий запах, который узнал бы среди миллионов других. Тонкий, едва уловимый аромат земляники.

Придворная дама негромко напоминает о себе, пару раз прочистив горло. С тяжелым сердцем я отстраняюсь, пытаясь намертво запечатлеть в памяти каждую черточку её лица. Я голоден до малейших деталей, связанных с ней.

«Знаю, этого никогда не случится, но… однажды… хотя бы на один единственный день… Ты выберешь меня, Артур?» Вопрос, который она задала мне с таким удушающим страхом, преследует меня по пятам. Я так и не дал ей ответа, но, несмотря на моё малодушие, она продолжала оставаться рядом.

Наконец я нарушаю это безмолвие, шепча в пустоту:

— Да, Лавиния… я выберу тебя.

Лавиния

Плотный сноп солнечного света согревает мою кожу и заставляет проснуться. Пытаюсь приподнять голову, но резкая боль в руке вынуждает меня глухо застонать. Опускаю взгляд и натыкаюсь на иглу капельницы. Мои руки до самых локтей плотно замотаны белоснежными бинтами, а на мне надета чужая белая ночная сорочка.

Осколки воспоминаний лавиной возвращаются в сознание, и их неподъемный груз давит мне на грудь.