Опьяненная любовью - Рокиа

Наше шествие резко замирает; замедлив шаг, я вижу, как Эдоардо вскидывает руки вправо и влево, отдавая своим людям какой-то приказ, слов которого мне не разобрать. Подхожу ближе; гвардейцы рассредотачиваются по лесу, пока мы не остаемся совершенно одни.

Его тяжелый взгляд впивается в меня. Он сканирует меня с ног до головы нечитаемым взором, после чего резко разворачивается ко мне спиной.

— За мной, — шипит он ледяным тоном.

Вздыхаю. Желание находиться рядом с ним равно нулю, особенно после того, как он столь сурово отчитал меня за самоуправство в машине. Но сейчас разумнее не искушать его власть и не доводить дело до открытой ссоры.

Следую за ним; он идет на шаг впереди. Двигается стремительно и уверенно, пока я плетусь следом — неуклюжая, отстающая. С трудом перешагиваю через узловатые корни вековых деревьев, проступающие из-под земли, и отчаянно пытаюсь не увязнуть в грязных топях. Дворцовая форма — длинная, узкая юбка — превращает эту прогулку в изощренную пытку.

Убираю со лба прилипшую прядь волос и перевожу дух. Мы пробираемся сквозь чащу уже больше двадцати минут, а я до сих пор понятия не имею, каков конечный пункт. Эдоардо не выказывает ни малейших признаков усталости; время от времени он бросает через плечо короткий взгляд, проверяя, жива ли я, но темпа не сбавляет.

Резкий порыв ветра ласкает мои щеки. Подняв голову, я вижу, как Эдоардо застывает на самом краю обрыва, спрятав руки в карманы брюк. Он пристально смотрит куда-то вниз. Нагоняю его, ведомая любопытством и диким облегчением от того, что эта бесконечная скачка наконец окончена. Под нами раскинулся бескрайний океан фиолетовых цветов, источающих приторный, карамельный аромат; они образуют колоссальное чернильное пятно, полностью приковывающее к себе взор.

— Они необходимы для дворцовых запасов медикаментов. Эти соцветия обладают уникальными целебными свойствами. Собери столько, сколько сможешь унести.

— Вы притащили меня в эту глушь только ради этого?

— А ты думала, я собираюсь тебя убить? — Зловещая, хищная ухмылка искажает его лицо, пока он награждает меня взглядом, полным неприкрытого презрения. — Ты всего лишь дворцовая служанка. Исполняй приказы без лишних вопросов. Тебе ясно?

Сжимаю кулаки; мне требуется вся моя воля, чтобы не ответить ему той же монетой.

— Предельно ясно, Ваше Высочество.

Разворачиваюсь, лихорадочно осматривая склон в поисках безопасного спуска, и замечаю чуть поодаль пологий склон. Осторожно спускаюсь, пытаясь не сорваться вниз, и едва оказываюсь посреди цветочного моря, как их концентрированное благоухание мертвой хваткой забивает мне ноздри.

Сбрасываю с себя форменный пиджак и расстилаю его прямо на земле — использую его как холст, чтобы сложить стебли и не помять лепестки. Эдоардо сверху контролирует каждое моё мимолетное движение; его глаза неотрывно следят за мной, и это лишь сильнее взвинчивает мои сорванные нервы. Я его не выношу. Кто бы ни додумался включить меня в его свиту, этот человек явно желал мне зла.

Припадаю к земле, срывая первые стебли. Мои руки быстро наполняются фиолетовым ворохом, я переношу их и бережно опускаю на пиджак. Делаю еще два захода, как вдруг ладони пронзает дикий, нестерпимый зуд. Пытаюсь подуть на кожу, но легче не становится. Пальцы полыхают так, словно их заживо подпалили огнем.

— Сколько еще нужно? — кричу я, надрывая голос, чтобы он услышал.

— Еще, — доносится сверху плоский, мертвый голос Эдоардо.

Тяжело вздыхаю, сытая по горло его скотским деспотизмом. Терпи, Лавиния. Чем быстрее я закончу, тем скорее уберусь отсюда. Снова тянусь к цветам, но внезапный, чудовищный приступ головокружения заставляет меня пошатнуться. Вскидываю голову и натыкаюсь на тяжелый, изучающий взгляд Эдоардо.

— Мне… мне нехорошо, — лепечу я; провожу ладонью по лбу, и пальцы становятся липкими от холодного пота. Зрение стремительно размывается, весь мир вокруг закручивается в безумном, тошнотворном вихре. Чем сильнее я зажмуриваюсь, тем глубже проваливаюсь в этот омут. Дыхание сбивается, а сердце колотится в рваном, судорожном ритме. Я оседаю на землю — колени больше не держат тело, и остатки сил безвозвратно покидают меня.

— Лавиния. — Голос Эдоардо доносится откуда-то издалека, глухой и неестественный. Я едва способна сфокусировать на нем взгляд — его очертания плывут, я различаю лишь механическое движение его губ. — Ты солгала о том, как появилась во дворец?

— Что? — шепчу я в полном замешательстве едва слышным выдохом. — Мне… мне плохо…

— Ты солгала о том, как появилась во дворце? Отвечай, — повторяет он жестко, с нажимом.

Ощущение такое, будто меня заперли в стеклянном шаре — я полностью отчуждена от собственного разума, зависнув в пустоте. Вопреки своей воле я покорно Киваю: тело словно подчиняется чужеродной, непреклонной силе, которой я не способна противостоять.

— Откуда ты явилась на самом деле?

Веки наливаются свинцовой тяжестью, но яростный, резкий выкрик не дает мне окончательно рухнуть в беспамятство. Эдоардо в бешенстве рявкает моё имя:

— Лавиния, откуда ты, блядь, явилась?!

Почему я не могу пошевелиться? Почему мне так… так странно? — Из своего мира, — срывается с моих губ.

— Ты за идиотку меня держишь?! — Он с раздражением зачесывает волосы назад. Пытаюсь удержать ускользающие крупицы рассудка, но чувства покидают меня с пугающей быстротой. В итоге я замертво валюсь на траву, словно сломанная тряпичная марионетка. Я сознаю, что попала в ловушку, но заперта в собственной плоти, которая больше не слушается команд.

— Ты — это Зло?

— Нет, — шепчу я едва приметным движением губ, но с такого расстояния он физически не способен меня услышать. Безвольно качаю головой.

Зачем он устраивает этот допрос? Почему не поможет мне? Пытаюсь облечь эти мысли в слова, но из горла вырывается лишь надрывный, бессмысленный стон боли. Во рту пересыхает, а в глазах стоит сплошная темень.

— Ты знаешь, кто такое Зло? — настойчиво допытывается он.

— Я… — бормочу я. Пульс зашкаливает, а уши закладывает невыносимый, сверлящий ультразвук.

— Лавиния! — Эдоардо снова надменно выкрикивает моё имя. — Кто такое Зло?!

Воздуха критически не хватает, а внезапная волна жара заставляет поверить, будто меня заживо сжигают на костре. Пытаюсь приподняться, но тщетно.

Я полностью парализована на земле, сожранная диким террором, пока безумный разум проецирует картины и звуки, которых нет в реальности. Из потаенных глубин лавиной вырываются шрамы прошлого, и слезы мгновенно прорезают мокрые дорожки на моих щеках.

«Я грязная».

Через силу заставляя повиноваться одеревеневшие мышцы, я с судорожным омерзением начинаю тереть собственные руки. Снова физически чувствую на своей коже гнилое, липкое прикосновение того подонка, который накачал меня наркотиками, чтобы осквернить моё тело. Зловоние его дыхания, утробный хохот его дружков… Всё то, что я