Опьяненная любовью - Рокиа

Но где-то в самых потаенных глубинах я отчаянно на это надеюсь. Надеюсь, что он выберет спасение.

— Знаю, этого никогда не случится, но… однажды… хотя бы на один единственный день… — шепчу я, убаюканная его размеренными поглаживаниями. — Ты выберешь меня, Артур?

Он каменеет.

Знаю, он понял мой вопрос. Понимаю, что моя просьба продиктована чистым эгоизмом: я просто не хочу видеть его в смертельной опасности. Мне хочется, чтобы он думал обо мне, а не швырял себя на алтарь ради спасения брата.

Думал обо мне — и о том, что я снова останусь в гробовом одиночестве, если с ним что-то случится. Думал обо мне — и о том, что я разобьюсь в прах, если он исчезнет. Думал обо мне — и о том, что я уничтожу себя, если его не станет. Думал обо мне и выбрал меня.

Сможешь ли ты когда-нибудь сделать это, Артур?

Мы застываем в гробовом безмолвии. Он не произносит ни звука. Словно я никогда и не задавала этого проклятого вопроса.

Глава 32

Лавиния

Мать в полнейшем оцепенении прижимает к груди бездыханное тело маленького сына; её бьет крупная дрожь от пережитого шока. Рядом с ней еще две женщины исходят беззвучным плачем, погруженные в пучину безграничного горя. Несмотря на то что это уже пятая по счету больница, которую мы посещаем за сегодня, я не нахожу в себе сил сохранять то же ледяное хладнокровие, что демонстрирует стража. Черствые и натянутые как струны, гвардейцы сопровождают Его Высочество Эдоардо, безукоризненно исполняя свои обязанности и не выдавая ни малейшего намека на душевный надлом.

Я же вынуждена плестись следом за ними, отчаянно подавляя подступающие к глазам слезы, от которых невыносимо жжет веки.

Мне никогда прежде не поручали сопровождать законного наследника престола, но сегодня утром верховное руководство распорядилось именно так. Вирджинию вместе с остальными девушками приставили к охране Артура, а в свиту Эдоардо из всего женского персонала включили только меня. Моя задача предельно проста — держать в руках охапки цветов и протягивать их несчастным семьям.

Эдоардо размеренно произносит дежурные слова соболезнования; его лицо остается неподвижным, а голос ни разу не дрожит.

— Я знаю, что в этот скорбный час никакие слова не способны утешить вас после столь невосполнимой потери, но хочу, чтобы вы знали: мы разделяем ваше горе и сделаем всё возможное, чтобы искоренить это зло любой ценой. — Едва его монолог подходит к концу, я делаю пару шагов вперед и бережно опускаю цветы на постель.

Прежде чем двинуться дальше, принц на несколько секунд смиренно опускает голову в знак почтения. Когда он выпрямляется, стража провожает его в следующую палату.

Личное присутствие преемника престола, выражающего соболезнования простым гражданам, — одна из излюбленных стратегий Жрецов. И надо признать, что, несмотря на исключительно политический подтекст, эта уловка действительно работает, даруя измученным людям хоть какую-то крупицу утешения.

У выхода из каждого госпиталя нас со звериным голодом поджидают репортеры. Стоит нам переступить порог, как вокруг образуется неистовая давка: толпа пытается выудить из Эдоардо хоть каплю свежих новостей. Гвардейцы смыкают кольцо, жестко удерживая зевак на расстоянии. Но кое-кто всё же пытается прорвать оцепление, чтобы привлечь к себе внимание принца. Среди них оказывается старик — явно не журналист, на вид ему под восемьдесят, в руках он сжимает деревянную трость. Вытянув руку, он цепляется за край рубашки Эдоардо, но начальник охраны резко толкает его в грудь, отчего несчастный валится навзничь на землю.

Замираю как вкопанная. Пока разъяренная толпа подается вперед, я торопливо пробираюсь к упавшему старику. На его лбу пролегла глубокая складка, он болезненно потирает ушибленный локоть.

Присаживаюсь перед ним на корточки: — Вы целы? Подняться сможете? Хотите, я позову лекаря?

он слабо качает головой в знак отрицания: — Мне нужно лишь… перевести… дух. — Его дыхание прерывисто и тяжело. На нем старый черный картуз и поношенный серый пиджак. — Это дряхлое тело уже не держит удары, — хмыкает он, пытаясь разрядить обстановку.

Мне становится невыносимо стыдно, хоть моей вины здесь нет ни капли. Личная охрана Эдоардо не смотрит на лица: их священный долг — оберегать наследника, и они исполнят его, даже если придется швырнуть немощного старика на раскаленный асфальт.

— Зачем вы уцепились за принца? Вы же понимаете, насколько это опасно…

— Я хотел ответов, — тяжело вздыхает он. — Нам уже несколько дней скармливают одни и те же обещания, а толку ноль. Моя жена умерла, отравившись грязной водой, детей у нас нет, я остался совсем один на всем белом свете.

Его бесхитростный рассказ камнем ложится мне на душу.

— Если ему действительно суждено стать нашим спасителем, пусть докажет это делом. Иначе незачем дурить нам голову этими визитами вежливости. — Он пытается подняться, но колена подкашиваются. — Мы не идиоты. Почему они до сих пор не уничтожили Зло? Чего они ждут? Сколько еще нам загибаться здесь, пока они отсиживаются в абсолютной безопасности за высокими стенами дворца?

У меня нет ответов — лишь удушающее чувство стыда, которое становится еще острее, когда старик замечает мою форму. Пытаюсь прикрыть ладонью королевский герб на груди, но слишком поздно. Его глаза сужаются в две колющие щелки.

— Ты из челяди дворца, — отчеканивает он с явным презрением.

С трудом сглатываю вязкую слюну. — Давайте я помогу вам встать. — Протягиваю руку, но он наотрез отказывается от помощи. Поднимается сам — его колотит в неукротимой дрожи, словно сухой осенний лист. Развернувшись ко мне спиной, он бредет прочь, не проронив больше ни слова, будто я внушаю ему глубокое омерзение.

Поднимаюсь с земли с тяжелым сердцем. Когда я возвращаюсь к кортежу, то замечаю, что помимо наглых репортеров вокруг гвардейцев сгрудилась огромная толпа несчастных людей. Их положение в тысячу раз хуже, чем у того старика: лохмотья вместо одежды, лица иссушены голодом и скованы диким страхом.

Вспышки фотокамер слепят Эдоардо; прикрыв глаза рукой, он быстрым шагом направляется к автомобилю. Гвардеец распахивает перед ним дверцу, и принц скрывается в салоне. Направляюсь ко второй машине сопровождения, где сидит остальной персонал, но стражники преграждают мне путь.

— Вам придется сесть в первую, эта забита до отказа, — командует боец, расчищая мне дорогу рукой.

Торопливо заскакиваю в салон и захлопываю дверцу, отсекая навязчивых журналистов и отчаянные мольбы истощенных граждан. Делаю глубокий вдох, наблюдая через тонированное стекло, как их жалкие фигуры стремительно уменьшаются вдали.

Видеть этот ад своими глазами — невыносимая мука. Еще во дворце, глядя на огромный