Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1 - eclair

Внезапно я вспомнила. «Розовая леди»!

Это было первое, что приходило на ум, если думать о прозвищах тети Амелии. «Розовая южанка», «наложница эрцгерцога»… и еще «потаскуха». Я попробовала последнее из этих прозвищ… И к моему удивлению, стоило мне ввести последнюю цифру, как замок вдруг задребезжал и громко щелкнул, отпирая дверь. Я истерически захихикала. Эрцгерцог что, сумасшедший, если в самом деле выбрал в качестве пароля к тайнику столь мерзкое прозвище своей наложницы?

Аккуратно отворив дверь, я заглянула внутрь. Тайник был действительно большим – там могли свободно поместиться трое детей, да и мне было бы нетесно. Он оказался совершенно пуст, лишь на полу одиноко лежал потертый пухлый конверт. Однако чтобы взять его, мне волей-неволей пришлось бы зайти в хранилище.

Я колебалась, глядя на него. Он был желтого цвета, и этим страшно напоминал кусочек сыра в мышеловке, специально нанизанный для глупой мыши. Почему в таком огромном стальном ящике нет никаких драгоценностей, кроме одного-единственного мятого конверта?

Впрочем, мышеловка это была или нет, выбора у меня все равно не оставалось. Если я не возьму конверт, значит, Тори напрасно послала меня сюда.

Подавив тяжелый вздох, я пригнулась и шагнула за порог тайника. Потолок его был низковат – даже в согнутом положении я касалась его головой, – но в остальном мне ничто не помешало. Сделав шаг, я протянула руку к конверту… и вдруг что-то толкнуло меня под руку. Я обернулась и замерла.

За порогом хранилища кто-то стоял. Фигура, мягко подсвеченная лунным светом, несомненно, принадлежала женщине. В следующее мгновение я узнала тетю Амелию.

Она улыбалась.

– Бедняжка, – негромко произнесла она.

В следующее мгновение дверь хранилища с грохотом захлопнулась, оставляя меня в абсолютной темноте. Волосы на моем затылке встали дыбом от ужаса, но я первым делом бросилась вперед и схватила конверт с бумагами.

Ну конечно, я оказалась в ловушке! Я окликнула тетушку, сомневаясь, что она вообще меня услышит, и ответа, разумеется, не последовало.

Я тяжело сглотнула, и в наступившей тишине этот звук показался мне неожиданно громким. Я предполагала, конечно, что буду поймана, едва только выйду из хранилища вместе с бумагами, но не думала, что меня запрут вместе с ними. Зачем им это делать, какой от меня толк? Наверное, тетушка не знает, что Руперту на меня по большому счету плевать…

Я отчаянно заколотила в железную дверь кулаками, но добилась лишь того, что рукам стало больно. Воздух в тайнике был очень сухой, дышать нормально не получалось. Зажмурившись – в темноте не было разницы, держать глаза открытыми или закрытыми, – я спрятала лицо в ладонях и простонала:

– Ваше высочество!

Руперт молчал. В конце концов, он ни разу не связался со мной с тех пор, как я застряла в особняке эрцгерцога. С чего бы ему отзываться сейчас? Паника начала сжимать мое горло ледяной рукой. Я села на пол, сжавшись в комочек, и уткнулась лицом в колени, чтобы, по крайней мере, чувствовать свое тело, но это не помогало избавиться от абсолютной темноты вокруг. Она была просто кромешной, невыносимо густой. В ней не осталось ни единой частички света, и это сводило с ума. А еще от этой темноты стало холодно, очень холодно, и вдоль позвоночника побежали мурашки.

Я боялась темноты. Она напоминала мне тот каменный мешок, где я провела последние несколько дней своей жизни, перед тем как мне отрубили голову. В его темноте не было ни света, ни звука, ни даже самой надежды – ровным счетом ничего, потому что я умерла самой последней из семьи. Я жила все то время, пока ветви моего родового древа обрезали одну за другой, – жила только потому, что была младшей женщиной своего рода. О, клянусь, я предпочла бы умереть первой!

Внезапно меня охватило какое-то истерическое веселье. Только оказавшись запертой в железной ловушке, я окончательно поняла, насколько плачевно мое положение. Я ясно увидела, что мне совершенно не к кому идти, не на кого опереться. Отец был бессилен, тетя вела собственную игру, а Руперт просто жесток. Будущее не сулило никаких перемен: вскоре я вновь увижу, как моего отца поволокут на плаху, матушка умрет, а Луана казнят, и он снова не доживет до своего совершеннолетия. Я чувствовала, что не вынесу, если все это повторится. Уж лучше умереть сейчас!

Мне было страшно, очень страшно. Я до тошноты боялась не смерти, нет, а повторения самого худшего из моих кошмаров. Если я умру – неужели опять проснусь двенадцатилетней и все начнется заново?! Стоило мне только представить себе этот круговорот, меня начало буквально мутить от ужаса, все тело тряслось, словно в лихорадке.

Я резко встала на ноги, лишь в последний момент пригнувшись, чтобы не удариться о низкий потолок темницы. Хватит! Я не хочу снова видеть, как погибают близкие люди. Не хочу умирать сама!

Второй раз я этого просто не вынесу.

– Руперт! – хрипло прошептала я в темноту. – Руперт! Пожалуйста!

О, пожалуйста.

– Руперт! Спаси меня!

Спаси меня. Спаси, спаси, спаси меня, вытащи из этого затянувшегося кошмара. Не будь ко мне жесток… по крайней мере, не снова!

– Руперт! – Я стиснула кулаки, не замечая, как ногти впиваются в ладони. – Ты ведь говорил, что я твоя!

Он ведь звал меня своей, разве нет? Я надеялась, что это короткое слово что-то значит для него. Ведь у принца никогда не было ничего по-настоящему своего, вот почему он так исступленно берег то, что попадало в его руки. Руперт обращался бережно и нежно со всем, что ему принадлежало, и, глядя на это обращение, трудно было поверить, в какое чудовище он превратится. В конце концов он сберег рядом с собой только Тори… Да и то ненадолго.

Да, Руперт в конечном счете остался один, и теперь я твердо знала, что он этого не хотел. Сам Руперт, вероятно, спорил бы с этим до хрипоты, но я видела, что он жаждал человеческого внимания, присутствия близких в своей жизни. Это была его единственная слабость, о которой мне удалось узнать, и я уцепилась за нее отчаянно, как утопающий за соломинку. Я была такой жалкой, такой бесполезной, что мне все равно не удалось бы отыскать никаких иных его уязвимостей, сколько бы жизней ни дали неведомые боги!

Вот только примет ли он меня?

Я подумала, что, даже встреть он меня с распростертыми объятиями, я вряд ли смогла бы испытать настоящую, незамутненную радость, потому что чувство вины оказалось бы сильнее. Втираться в доверие к