Я тебя не хочу - Елена Тодорова

— Тут обитала до замужества Бойкина Варя, — признается Артем чуть позже.

— То-то я смотрю — знакомый стиль! — восклицаю на эмоциях. — И-и-и… Мне здесь очень нравится!

— Варя будет счастлива.

Вещи разбирать при Чарушине не берусь. Оставляю все в коробках на полу. Закрывая дверь, ловлю себя на том, что предвкушаю, как вернусь сюда в среду.

Может, моя жизнь все-таки налаживается?

Не успевает эта мысль закрасться в мою голову, как ее оттуда безжалостно выжигают. Эбонитовые глаза Люцифера — два адовых котла. Кто-то из мудрых когда-то утверждал, что ничто не горит так жарко, как тайная любовь. Счастливый, видимо, был человек. Не подозревал, как способна полыхать ненависть.

О, Боже… Спаси меня… Помилуй…

Я не представляю, как с ней справиться.

Смотрю на Фильфиневича и заживо сгораю, потому как кажется, что он и есть моя память. Чертов воздух! Он и есть я!

Все мое нутро болит. Со страшной силой болит.

70

Почему здесь олени и лоси?

© Амелия Шмидт

За запертой клеткой в огне бьются личины. Воют. Кричат. Ищут, но никак не находят выхода. А с ним и спасения. Легкие, словно промасленная бумага, сминаются. С треском осыпается пепел.

Сколько же информации хранят глаза, которые я видела в разрезе столь разных форм. Весь путь души. Все чувства. Как же они манят затеряться в них… Будто это что-то изменит!

На этой самой памяти, которая у нас с Люцифером, увы, общая, я уже столько ролей отыграла… Нельзя вот так бездарно взять и сломаться.

Вдох, выдох — решительно. Пора выгребать.

Тремор рук купируем, скрещивая эти чертовы конечности на груди. Голову склоняем на бок. Брови сдвигаем в кучу. Нос сморщиваем, словно во дворе дачи Чарушина чем-то, а точнее, кем-то воняет. Губы искривляем, ведь и вид не радует. Во взгляд красноречиво выливаем: «Что ты такое?». Режим пацанки успешно активирован.

— Че творится, Тёмыч? Почему здесь олени и лоси? Ты ведь обещал, что все будет прилично. Без зверинца.

Тон соответствующий — исключительно уверенный, демонстративно пренебрежительный, немного раздраженный, с едва заметной угрозой, которая в один момент может перейти в откровенную агрессию. В общем, все ноты улицы сохранены.

Твой ход, напомаженный.

А шевелюра-то отросла как… Шумит по ветру пустая голова! И ни одного седого волоска! Легко ему! Все понятно!

— И ты еще хочешь, чтобы мы воспринимали панду как друга? — возбухает, обращаясь к Чаре, Шатохин.

— Шутка, что ли? — толкаю я вместо того. Хрипловатым смехом свой же бессмысленный вопрос догоняю. — Нафиг мне не сдалась ваша дружба! Лось панде не товарищ!

— Не делай зря сквозняк, коротышка. Я не с тобой разговариваю.

— А я с тобой, сохатый! И знаешь что? Во второй раз твои фаберже вряд ли пройдут проверку на крепость!

— Не надейся! У меня стальные!

— О, Боже… — выдыхаю я, прежде чем громко-громко расхохотаться. — Все так говорят! Пхах!

Фильфиневич в бой не вступает. Молчит, словно дела ему до меня нет! Лишь моментами сердито двигает челюстью.

— Мы, наверное, друг друга не поняли… Вы же говорили, что у Прокурора в эти выходные будете, — вступает дипломатично Артем.

Рукой при этом меня от парней отгораживает. Я пытаюсь возражать, потому как ни в чьей защите не нуждаюсь! Пусть все об этом знают! Да только Чару обойти так же сложно, как и гребаного Люцифера. Кроме того, у него опыт с такими, как я… Сестры же.

— Пусти! Я могу за себя постоять!

— Стой. Только за моей спиной, — возражает рыцарь мягко.

И не оскорбишь же… Язык не поворачивается!

— Собственно, — вякает тем временем лось. — Планы в последний момент изменились. Сам Прокурор тоже сюда едет.

— Черт… — выдыхает Чара приглушенно. До последнего жду, что он пошлет парней куда подальше. Но этого, конечно же, не происходит. Все же они друзья. — Ну ок, оставайтесь. Только имейте в виду: свободных комнат почти нет. Скорее всего, втроем в Тохиной спальне спать будете.

— Бля-я-адь… — первое, что я слышу от Люцифера. Но даже это чертово ругательство вызывает у меня внутренний тремор, сравнимый по силе с пятибалльным землетрясением. Неосознанно вновь эту опостылившую травматическую реакцию выдаю — обхватываю себя руками и замираю. — В таком случае я до вечера и домой.

Отлично! Можно и раньше! Никто не расстроится!

Пока я мысленно ору, Тоха ржет. Это мне тоже отчего-то неприятно. Все воспринимаю на свой счет. Ну или… Нет, думать об этом не хочу!

— Не ссы, сученыш, — бомбит сохатый, присвистывая. — Уступлю тебе свою кровать.

Мне бы тоже мерзко похихикать…

Ситуация в целом обычная. Прошлое блекнет. Кажется просто кошмарными снами. Реальность шкалит триггерами. Вот же он, гребаный чистоплюй Фильфиневич!

И все же с удовольствием издеваться над ним, как раньше, я не могу.

— Эм… Что насчет белья? — хрипит Дима.

Я фыркаю и передергиваю плечами, лишь бы скрыть новую волну дрожи.

— Постельное белье тут всегда чистое, — уверяет Тоха.

— Чистое ли? Вдруг ты, как обычно, стирал его вместе с кроссовками.

Господи, какой же он ненормальный…

Стоит здесь и совершенно свободно корчит из себя невесть что! Будто быть таким параноиком — достоинство! Словно он лучше всех!

Глянь-ка, почтил своим присутствием! Умоляйте, чтобы остался!

— Ничего я тут сам не стираю. Мама Таня меня любит. Проверишь сам, постелька аж хрустит.

— С меня, пожалуй, хватит, — выбиваю я едко, резво разгоняя руками толпу. Только вот Чарушин далеко уйти не дает. Хватая за плечи сзади, притягивает к своей груди. — Ть-тёмыч… — цежу сквозь зубы.

— К твоим услугам, воительница.

И вроде как смеется, но в голосе при этом трескочут искорки тепла.

Ну вот что ты будешь делать?

Ни оскорбить, ни ударить… Невозможно!

— Покажешь мне мой угол? — шиплю вполне миролюбиво.

— У тебя отдельная спальня, — оповещает Артем, по-дружески закидывая мне на плечи руку. — Идем.

Минуем крыльцо, прихожую, гостиную… Оказавшись за дверьми спальни, с облегчением вздыхаю. Тело вмиг наливается тяжестью. Напоминает о себе измученное сердце. Растираю грудь, умоляя его не ныть так яростно.

— Ты не обидишься, если я прилягу? — голос и шелестом не назвать.

Что-то совсем тихое. Испуганное. Смертельно притомленное.

Голова касается подушки раньше, чем Чарушин отвечает.

— Конечно, нет. Отдыхай.

Устало прикрываю веки. Вот бы еще дыхание притормозить… Невыносимо ведь! Опаляет слизистую.

Пытаюсь придумать, как действовать дальше. Но прежде чем мало-мальски стоящие идеи посещают рассудок, сознание отключается.

Нет ничего страшнее, чем проснуться среди ночи от пронзительного воя рога. Выскользнув из постели, бегу к окну. Прислушиваюсь, но не осмеливаюсь открыть ставни.