Топором повенчаны - Дафни Эллиот

была почти членом семьи, они любили её, как родную дочь. Но папа не мог путешествовать, а мама вся ушла в его восстановление, управляя процессом с военной чёткостью.

— Так и было. Мы не планировали… — Я глубоко вдохнула, пытаясь сохранить спокойствие. — Мы собирались приехать домой и всё рассказать вам с папой лично. Но Гейл Томас сфотографировала нас и уже начала рассылать фото по всему городу. Я хотела, чтобы вы узнали от меня, а не из сплетен.

Мама фыркнула. Она никогда не выносила болтовни за спиной.

— Она и в школе была такой же.

— Я хочу рассказать и папе, просто боюсь его расстроить.

— Милая, он удивится, конечно. Но не расстроится. Твоему отцу нужно только одно — чтобы ты была в безопасности и счастлива.

Сердце сжалось, а в глазах защипало. Неужели я действительно вру своим родителям, чтобы сохранить лицо? Я правда стала тем человеком, который прячется от последствий?

— Кто этот счастливчик? — спросила мама. — Или счастливица?

Я перевела взгляд на Коула. Он сидел рядом, внимательно смотрел мне в лицо. Мы прошли путь от почти незнакомых людей до друзей и… мужа с женой — всего за несколько часов. Как такое вообще возможно?

Он едва заметно кивнул.

— Коул Эберт, — выговорила я, язык будто налился свинцом.

Никаких вздохов. Никаких криков. Только короткое:

— Понятно, — и пауза. Голос у неё стал сухим и деловым — включился режим психотерапевта. — Сейчас позову отца.

Папа отнёсся ко всему удивительно спокойно. Он был слегка растерян, но добр. Сказал, что хочет пригласить нас на ужин — хочет встретиться с Коулом как с моим мужем. Потому что, конечно, он знал Коула всю его жизнь. В горле у меня застрял ком, когда я услышала, как медленно он говорит. Он уставал. Мне стоило остаться дома. Мне вообще не стоило ехать в Вегас.

Это было эгоистично. Родителям я нужна. Пациенты тоже. Всё, что происходит сейчас, — последнее, чем я должна заниматься.

— Я люблю тебя, солнышко, — сказал папа. — И не могу дождаться, когда увижу вас двоих.

Мама почти не говорила. Наверняка решила оставить все мысли при себе до «подходящего момента». По крайней мере, у меня будет время подготовиться к её допросу.

Как только звонок закончился, я зажмурилась, пытаясь не разрыдаться.

Коул молча гладил меня по спине, пока я собиралась с силами.

Через минуту он придвинулся ближе.

— Завтра летим домой. Я постараюсь поменять места, чтобы сидеть рядом. В дороге обсудим, как мы это всё будем разыгрывать. Придумаем план.

— Нам точно нужен план, — прошептала я, ощущая, как остро хочется домой.

— Да. А пока план такой: душ, одеться, и через… — он глянул на свой модный смарт-часы, — девяносто минут ужин. Рассказываем всем, улыбаемся, держимся за руки, ужинаем. А потом сваливаем к чёртовой матери.

— Хорошо. — Самое сложное уже позади, и теперь мне было почти всё равно, что подумают остальные.

Благодаря тёте Гейл, весь город уже знал. Наверняка осуждали. Мне хотелось забраться под одеяло и спрятаться, но пора было выходить на сцену.

— Ты прав. Надо самим управлять историей, — сказала я.

Печаль в груди начала перерождаться в злость. Если увижу Гейл сегодня, врежу ей. Потом, скорее всего, Оуэну. Я любила Лайлу и хотела, чтобы она была счастлива, но если он ещё хоть раз посмотрит на Коула так, как сегодня, я не ручаюсь за себя.

— У тебя сейчас страшное лицо.

— Думаю о том, как сильно злюсь на Гейл. И на Оуэна. Если он ещё хоть слово скажет в твою сторону — я выбью ему зубы.

Он рассмеялся.

— Мне повезло с женой. И милая, и с характером.

У меня сжалось сердце, но я выдавила улыбку.

Милая.

Если бы мне давали по монетке каждый раз, когда меня называли милой… Я всегда была милой. С пухлыми щёчками и зелёными глазами. Никогда — сексуальной. Никогда — потрясающей. Никогда — желанной. Только… милой.

Мне десятки раз говорили: «Ты была бы такой красивой, если бы сбросила вес». Это моя любимая фраза. Будто я прячу под слоями что-то ценное. Я столько работала над тем, чтобы принять себя, любить своё тело, относиться к себе с уважением. Но иногда одно слово — и я снова в штопоре.

Милая.

Его комментарий не должен был меня задевать. Да, он вчера флиртовал, лапал, мы целовались, но на этом всё. Он — стандартный красавчик. Его мнение о моей внешности не должно волновать.

Так почему же я уже стою перед зеркалом в номере, решив выглядеть на ужине чертовски горячо?

Глава 7

Коул

Лицо Виллы заметно позеленело, когда она подошла ко мне в холле перед ужином.

Я склонился ближе и поцеловал её в макушку, вдыхая аромат шампуня.

— Ты сногсшибательна, жёнушка, — прошептал я.

На её щеках проступили два розовых пятнышка, и она выглядела чуть менее бледной.

Мне показалось, что ей далеко нечасто говорили, какая она красивая. И хотя я собирался держать язык за зубами и выполнять условия нашей сделки, я не мог не любоваться ею. Густые светло-медовые волосы, вздёрнутый носик. А губы? Чёрт, у неё были самые соблазнительные губы на свете. Полные, розовые, с аккуратной аркой Купидона.

Прошлой ночью мы целовались. Воспоминания были обрывочными, но ощущение моей ладони на её попке, когда я бросал кости, и тепло её тела, прижавшегося ко мне, когда она обвила руками мою шею в порыве радости, были до жути яркими.

Несмотря на похмелье и общее беспокойство по поводу всей этой ситуации, рядом с ней мне сейчас было спокойно.

Тем не менее, мне совершенно не хотелось заходить в зал и объявлять семье о ещё одной своей выходке. Особенно не хотелось тянуть Виллу за собой. Моей семье было бы плевать, что я напился в Вегасе и женился — но то, что я втянул в это святую докторшу Виллу Савар, их бы в ужас повергло.

Семья Савар была… хорошими людьми. Самыми лучшими. Отец Виллы был врачом в городке десятки лет, а мать — психолог, работала сразу в нескольких школах. Они всегда были на всех мероприятиях и благотворительных акциях, первыми спешили на помощь соседям. И город отвечал им любовью.

Я выпрямился. Ну да, я облажался, но, откровенно говоря, сам собой гордился. В обычный день мне бы никогда не светила такая женщина, как Вилла. Так что мы направились на ужин, готовые выслушать, что нас ждёт.

Как и следовало ожидать, Оуэн устроил для своей