Там, где пожирают темные сердца - Виктория Холлидей

один тост за другим, посвященные великому человеку по имени Джанни Ди Санто. Мы едим черную икру и фуа-гра, пьем дорогое шампанское (когда никто не смотрит) и удобно забываем о том, что ради этих поминок кто-то вполне мог погибнуть, чтобы мой жених мог все это оплатить.

— О чем ты сейчас думаешь? — спрашивает Сера, когда мы смотрим в окна террасы на темнеющее небо.

— О том, что я никогда раньше не видела столько часов Breitling в одном помещении.

Она усмехается и легонько толкает меня локтем.

Громкий звук включившейся системы оповещения заставляет нас обернуться к сцене, и мое сердце начинает биться неровно. Похоже, я все это время просто отрицала происходящее, потому что сейчас, когда вот-вот объявят о моей помолвке с Саверо Ди Санто, во мне просыпается первобытное желание сбежать.

Голос ведущего гремит из динамиков:

— Прошу поприветствовать сеньора Саверо Ди Санто, возвращающегося на сцену!

В зале раздается бурная овация, и от ее искренности меня буквально передергивает. Саверо берет микрофон и скользит взглядом по залу. У меня кружится голова.

— О боже, вот и все, — шепчет Сера.

Я вцепляюсь в ее руку, чтобы не упасть.

— Кто-то может сказать, что похороны, особенно похороны человека, которого любили и уважали так, как моего отца, не самое подходящее место для объявления о помолвке. Но кто знает, когда мне еще удастся собрать всех самых близких людей в одной комнате?

— И живыми… — бормочу я себе под нос.

— Как многим из вас известно, мой отец вел успешное деловое партнерство с семьей Кастеллано, и порт сыграл ключевую роль в некоторых наших операциях по импорту и экспорту. После смерти отца я верю, что мы можем только укрепить это сотрудничество. Так что с этого дня мы будем совладельцами Castellano Shipping, и я с радостью представляю вам свою невесту, Трилби Кастеллано.

— Ебать копать, — шепчет Сера.

— Улыбайся, — говорит Аллегра и незаметно толкает меня локтем.

Сотня глаз устремляется на меня, но я чувствую только одну пару. Мой взгляд сам тянется к Кристиано, и тяжесть его взгляда будто тянет меня вниз.

Я жадно хватаю воздух, пока комната кружится вокруг.

— Трилби… — Сера хватается за мою руку. — Ты в порядке?

— Угу, — выдавливаю я сквозь сбивчивое, прерывистое дыхание. — Дай мне секунду.

Соберись, Трилби.

Кажется, у меня начинается легкая паническая атака, но я не могу позволить себе показать это. Последнее, что нужно дону мафии, особенно такому ебанутому, как Саверо, — это жена, которая едва стоит на ногах во время собственного объявления о помолвке. Этот брак значит для Папы все: плод всей его жизни, благополучие нашей семьи, и черт, даже наши жизни, все это на кону. Я не могу дать Саверо ни малейшего повода все отменить.

Впереди моего жениха осыпают похлопываниями по спине и поднимают бокалы. Что до меня, то можно подумать, меня здесь вообще нет, раз уж никто не посчитал нужным поздравить.

Каждый раз, когда я украдкой бросаю взгляд через зал в надежде хотя бы на вежливую улыбку от кого-нибудь из этого сонма ярких блондинок, я получаю все, что угодно, только не это. Если бы взгляды могли наносить тысячи порезов, я бы уже истекала кровью прямо на полу банкетного зала.

Мой взгляд встречается с глазами матриарха этой женской свиты, женой одного из капо, и я тут же об этом жалею. Она восседает в кресле с цветочной обивкой, с желтоватыми, пышными волосами и загорелой кожей, спрессованной в слишком блестящее черное платье-бандо. Ее голова откинута назад, подбородок слегка поднят, и она смотрит на меня исподлобья, сквозь полуприкрытые веки. По обе стороны от нее сидят две ее копии, которые театрально разворачиваются всем телом к ней, а потом так же нарочито оборачиваются ко мне. Они обсуждают меня и даже не пытаются этого скрыть.

Как бы там ни было, я с ними согласна. Я не та женщина, которая нужна их дону. Но дело же не в моем мнении, у меня вообще нет права голоса. Сердце сжимается при мысли о том, что причина нашей свадьбы вовсе не во мне. Мужчина, с которым мне предстоит провести всю оставшуюся жизнь, хочет меня только из-за того, что может получить от моего отца.

Сера изо всех сил старается меня подбодрить, но я не могу сосредоточиться.

— Ты что-нибудь ела? — спрашивает она.

Я округляю глаза.

— Ты серьезно думаешь, что я сейчас в состоянии что-то съесть? Я с трудом перевариваю саму жизнь.

— Это может помочь, — кивает она, стараясь приободрить. — Совсем чуть-чуть. Ну же, пойдем, еда вон там. Я с тобой.

Я резко выдыхаю, напрягаясь.

— Ладно. Попробую.

Я иду за ней сквозь толпу, чувствуя на себе тяжесть осуждающих взглядов, пока люди провожают меня глазами. Мы почти подходим к столу, когда Сера резко останавливается.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Прости, Трил, мне срочно нужно в туалет.

Я резко поворачиваю голову к буфету, а потом назад — на пропасть, которая теперь лежит между нами и остальной семьей.

— Сейчас? Ты не можешь потерпеть пару минут?

Она смотрит на меня с мольбой в глазах.

— Ладно. Иди. Я подожду здесь.

— Прости, — пищит она. — Я быстро, честно.

Стиснув зубы, я подхожу к столу с угощениями. Он тянется вдоль всей стены, и, будь не так прожорливы остальные гости, он был бы завален итальянскими антипасто и прочими деликатесами. Я вытаскиваю тонкую фарфоровую тарелку с вершины стопки и осматриваю, что осталось из холодного мяса и маринованных овощей. Я только начинаю накладывать на тарелку вялый салат, как вдруг ощущаю горячее дыхание у себя на шее. Такое горячее, что оно кажется злым.

Щеки пылают, пока я смотрю на свою тарелку. Я почти физически ощущаю его присутствие у себя за спиной. Сердце бешено колотится, и я вынуждаю свои руки двигаться по инерции, от одного блюда к другому.

Горячее дыхание продолжает щекотать ухо и согревать левую сторону. Я делаю шаг вправо, сосредотачиваясь на блюде с пастой. Поднимаю ложку, и в этот момент его голос скребет мне прямо в ухо:

— Ты выходишь замуж за моего брата?

Сердце грохочет о ребра. Я не осмеливаюсь поднять глаза. Вместо этого я сосредотачиваюсь на том, чтобы положить еще одну ложку салата на тарелку.

Горячее дыхание все еще жжет, обжигая кожу сбоку лица.

— Отвечай мне, Кастеллано.

Когда я слышу, как он произносит мою фамилию, так резко, и так горько, меня вздрагивает. Я поднимаю глаза и тону в его взгляде. Его глаза больше, чем у Саверо, и цвет у них насыщеннее,