Няня по приказу - Ари Ви

но яркой акварелью Миши, которую мы недавно повесили в раму (мой тихий саботаж, который Демид почему-то проигнорировал). Я принесла из его кабинета ноутбук, док-станцию, поставила на журнальный столик. Свет падал сбоку, мягко, не создавая бликов.

Демид стоял посреди этой импровизации, всё ещё в своих домашних брюках, но уже с наброшенной на плечи тёмной пилоткой — единственным элементом «офисного» стиля, который я смогла найти. Он смотрел на тестовое изображение с камеры. На экране был он, на фоне детского рисунка с весёлым солнцем и синим слоном.

— Это непрофессионально, — пробормотал он, но без прежней уверенности.

— Это по-человечески, — возразила я. — Это показывает, что у вас есть жизнь помимо графиков. Что вы не робот. Инвесторам это нравится.

Он бросил на меня взгляд, полный сомнения, но время поджимало. Он сел, поправил камеру, глубоко вздохнул.

— Хорошо. Всем покинуть зону видимости. И тишина.

Я забрала Мишу (который с интересом наблюдал за процессом) к себе в комнату. Мы сидели на ковре и строили замок из лего, но я прислушивалась. Сначала звучал его голос — привычно чёткий, властный, отстранённый. Потом пауза. Ответ на английском. Ещё пауза. И вдруг… он засмеялся. Коротко, сухо, но это был настоящий смех. Потом его голос стал другим — менее гладким, более заинтересованным, живым. Он спорил, приводил доводы, и в его тоне не было прежней стальной непогрешимости. Была увлечённость.

Минут через сорок дверь приоткрылась. Он вышел, всё ещё с наушником в одном ухе, но на лице у него было странное, отсутствующее выражение.

— Всё хорошо? — тихо спросила я.

Он вынул наушник, взглянул на меня, словно впервые видя.

— Они… приняли условия. Без поправок, — сказал он неверию. — И сказали, что рады видеть «более человечное лицо компании». Что за чушь?

Я улыбнулась.

— Не чушь. Стратегия.

Он молча смотрел на меня, потом на свою пижаму, потом на рисунок Миши в гостиной. Его фасад, выстроенный из дорогих костюмов, кабинетов с видом на город и безупречного контроля, сегодня дал трещину. И оказалось, что под ним… ничего не рухнуло. Мир не перевернулся. Сделка состоялась. А он сидел в мягких штанах, и ему было… удобно.

Вечером он не ушёл сразу в кабинет. Он остался в гостиной, с ноутбуком, на том же месте. Миша пристроился рядом с планшетом. Я читала книгу в кресле. Никто не говорил. Но это молчание больше не было враждебным или неловким. Оно было… общим. Тихим гулом жизни, которая, наконец, пробилась сквозь бетон и стекло.

Перед сном, проходя мимо, он остановился.

— Соколова. — Да? — Спасибо. За… решение.

Он не сказал «за помощь». Он сказал «за решение». Это был высший комплимент от человека, который ценил только эффективность. Но в его глазах я увидела нечто большее — признание. Признание в том, что моё «непрофессиональное» человеческое решение оказалось эффективнее всех его безупречных планов.

Фасад был сломан. И сквозь трещину наконец-то стал виден человек. Не идеальный. Не всесильный. Но настоящий. И, возможно, именно такой, какой был нужен. И мне, и Мише. И, как начинало казаться, ему самому.

Глава 13. История сестры

Лика

Тишина сгустилась после ужина. Не та, что была раньше — ледяная и натянутая. А какая-то густая, предгрозовая, полная невысказанного. Миша заснул, истощённый днём, полным открытий (сегодня мы «исследовали» свойства магнитов, и половина холодильника была облеплена фигурками из конструктора). Демид, как и вчера, остался в гостиной, но не работал. Он сидел в кресле у окна, смотрел на ночной город, в руке — стакан с водой, но он его не пил. Просто держал, как якорь.

Я убирала на кухне, чувствуя это напряжение в воздухе. Оно висело между нами с того самого зоопарка, с того признания «я был неправ». Сегодняшний сломанный фасад обнажил ещё один слой. И теперь в этой новой, хрупкой тишине оставалось что-то важное, что нужно было назвать. Или проигнорировать, обрекая снова нарастать стене.

Я вышла в гостиную, чтобы забрать свою чашку. Он не повернулся.

— Ещё не спите? — спросила я из вежливости, хотя ответ был очевиден. — Нет.

Я уже хотела уйти, но он заговорил. Не оборачиваясь, глядя в своё отражение в тёмном стекле.

— Вы спрашивали. О ней. О Тане.

Я замерла, держа в руках фарфоровую чашку. Он никогда не произносил это имя. Для Миши она была «мамой», для Надежды Ивановны — «покойной барышней». Для него — просто «сестра». А теперь — «Таня».

— Я не спрашивала, — осторожно сказала я.

— Спрашивали глазами. Каждый раз, когда смотрите на него, — он кивнул в сторону комнаты Миши. — Хотите понять, откуда эта энергия, этот блеск. И эта… боль, которую он иногда прячет так глубоко, что кажется, её нет.

Он сделал глоток воды, поставил стакан.

— Она была его полной противоположностью, — начал он, и его голос звучал приглушённо, как будто он говорил не со мной, а с тем отражением в окне. — Хаотичная. Безрассудная. Яркая. Хотела стать художником. Родители… не одобряли. Я… пытался быть мостом. Потом опорой, когда они… — он махнул рукой. — Она ушла из дома в восемнадцать. С жильём, с деньгами помогал я. Она рисовала, продавала открытки на набережной, жила в крошечной студии. Была счастлива. Потом появился он. Отец Миши. Талантливый, весёлый, такой же безответственный. Я видел катастрофу. Говорил. Она не слушала.

Он замолчал, снова взяв стакан, но не пил.

— Он ушёл, когда Таня была на пятом месяце. Сказал, что не готов. Исчез. Она… сломалась. Но не сдалась. Родила Мишу. Это было самое светлое время. Она была потрясающей матерью. Не такой, как в книгах. Она могла забыть поесть, но всегда помнила, какую сказку он любит. В её студии вечно был хаос из красок, игрушек и детского смеха. А я… — его голос дрогнул, — я был занят. Строил империю. Звонил раз в неделю. Присылал деньги. Думал, что этого достаточно.

Горькая усмешка тронула его губы.

— В день… в тот день у меня был подписание контракта на поглощение. Миллиарды. Я был на другом конце города. У неё сломался замок в квартире. Она позвонила мне, паникуя, что Миша (ему было три) может выбежать на лестницу. Я сказал, что вышлю сантехника. Через два часа. Через два часа… — он сжал стакан так, что костяшки побелели.