Белоснежка для босса - Алёна Амурская

В офисе после праздников совсем тихо. Кажется, что весь коллектив ещё спит, переваривая салаты и свои новогодние обещания начать новую жизнь с понедельника. Охранник на входе зевает, в холле пахнет кофе и средством для мытья полов.

Я поднимаюсь на верхний этаж, ставлю сумку в приемной Батянина и останавливаюсь.

Всё на месте, но чувствуется какая-то опустошённая свежесть. Цветы на подоконнике просят воды, бумаги сдвинулись в одну кучу. Я закатываю рукава и начинаю наводить порядок. Поливаю, протираю, выравниваю блокноты и визитницы, складываю бумаги. Вроде бы мелочь, а на сердце от этого чуть-чуть спокойнее. Как будто от аккуратного стола зависит, как на меня посмотрит генеральный.

Вот только зачем мне это так важно?

Я отмахиваюсь от мысли, но она не уходит. Вместо неё в голове снова крутится настойчивое воспоминание: его рука на моей талии, проникновенный взгляд сверху вниз и этот его глубокий волнующий голос: «Всего пять минут, Лиза, не более. Чтобы праздник для вас остался приятным воспоминанием».

И ведь остался же! Даже слишком приятным...

Пока никто ещё не пришел, я проверяю почту на компьютере, раскладываю документы для подписи и снова вспоминаю о подарках детям.

Странное ощущение. Батянин ведь не тот человек, который делает щедрые жесты просто так. Если это действительно он, то зачем?.. Ох, нет, об этом лучше не гадать. А то такого себе нафантазирую!

Около девяти дверь приёмной тихо открывается.

Я вздрагиваю и автоматически выпрямляюсь, а Батянин проходит через холл, разговаривая по телефону. В мою сторону не глядит, но я чувствую его присутствие всей кожей.

— …да, тётя Ира, попробуй записать её к другому специалисту, — говорит он. — Нет, тот метод не подходит. Реабилитация должна идти быстрее. — Пауза. — Хорошо, я деньги я переведу, ты только уточни расписание.

Проходя мимо моего стола, он на секунду переводит взгляд на меня — коротко, почти машинально, — и кивает. Без улыбки, без остановки. Просто в знак приветствия, как всем. А потом идёт дальше, не сбавляя шага, и скрывается за дверью кабинета.

Я смотрю ему вслед, и внутри всё будто скручивается в тугой узел.

Вот он, рядом — живой и настоящий мужчина моей мечты, с тем же голосом и той же уверенной походкой, что и в ту новогоднюю ночь. Но проходит мимо, будто и не было ни того танца, ни взгляда, ни слов. А я стою и чувствую между нами прозрачную стену, за которой ему дозволено всё, а мне... можно только смотреть на него.

И молчать о том, что чувствую.

Глава 11. Охлаждение

Мать… реабилитация…

В голове сразу всплывает его фраза с новогоднего вечера: «Шрам подарил человек, который ненавидел меня с детства». Но ведь два года назад у больницы он сказал другое — что всё случилось в катастрофе, и мать пострадала вместе с ним. Так где же правда?

Я закрываю глаза, пытаюсь соединить две картинки. В одной — авария, дым, случайность. В другой — предательство и чужая злоба. А может, и то, и другое?..

Может, одно было прикрытием другого?..

Не моё дело, говорю себе строго. Но от этих кусочков мозаики никак не отвязаться. Потому что Батянин из тех, кто всегда держит дистанцию, а я вдруг оказалась той, кому он сказал лишнее. Зачем? И сразу же краснею, вспомнив другие его слова, как живой ответ на мой сегодняшний вопрос: «Вы удивительная женщина, Лиза. Умеете разговорить человека, даже если он и не планировал откровенность...».

Телефон звонит так резко, что я чуть не проливаю кофе на бумаги.

На дисплее высвечивается «юридический отдел». Уже настораживает: эти ребята звонят только когда что-то срочное и совсем не из области «доброе утро».

— Приёмная генерального, слушаю, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Доброе утро, это из юридического, — спешно тараторит трубка. — Андрею Борисовичу нужно срочно подойти. Документы по сделке, подписи без него не примут.

Я приподнимаю брови. Для генерального директора спуск в юридический — редкость. Обычно всё приносят ему сами: целая армия юристов с папками и флешками бегает туда-сюда. Если же просят его лично — значит, вопрос уровня «только собственноручная подпись спасёт корпорацию».

— Соединяю, — говорю, нажимая кнопку.

Из-за верхней перегородки пентхауса, скрывающей второй ярус с кабинетом Батянина, через секунду доносится его короткое, хмурое:

— Через десять минут буду.

Звук доходит отчётливо — видимо, он приоткрыл окно-форточку, чтобы проветрить кабинет. Обычно перегородка глушит все звуки, но сегодня слышно почти каждое слово. А вместе с этим щёлканье ящиков, шелест бумаг и звон ключей.

Голос доносится глухо, но разборчиво: короткие, чёткие фразы в трубку, как всегда, когда он что-то координирует.

— Да, я в курсе. Нет, пусть готовят полный пакет документов. Всё, что касается отца, — лично через меня.

Это слово невольно цепляет слух. Отца?

Странно. Его отец ведь умер много лет назад. Все в офисе это знают: старший Батянин когда-то держал крупную компанию, потом та прогорела, и именно на её обломках Андрей Борисович создал «Сэвэн». Прошло больше двадцати лет, и никто никогда не вспоминал о нём — ни портретов, ни старых фотографий, ни тем более разговоров. А теперь вдруг «отец», «юристы», «документы».

С чего вдруг сейчас?

Мне, конечно, не следует интересоваться секретными делами начальства, но интонации у Батянина совсем не рабочие. Не как при обычной сделке, а жёсткие, сосредоточенные, будто что-то личное задели.

Я заставляю себя вернуться к монитору, но мысль уже засела. Может, у него вдруг всплыло давнее прошлое, о котором он случайно обмолвился в новогодний вечер? Если это что-то, касающееся смерти его отца, то в то время Батянину как раз было примерно восемнадцать...

Дверь открывается, и он выходит уже в пальто, с телефоном в руке. Движения точные, сосредоточенные. На лице остраненное выражение, которое я уже видела раньше: когда он уходит решать что-то серьёзное, и всё вокруг переставало для него существовать.

Я машинально встаю, хотя он даже не просил.

— Вам что-то передать, Андрей Борисович?

Он кивает рассеянно, коротко, будто между делом:

— Только сообщите, если кто-то из подрядчиков будет звонить. Я вернусь к обеду.

— Хорошо, — отвечаю с готовностью.

Но он уже не слушает. Уходит спокойно и целеустремленно, без единого взгляда в мою сторону. Секунда — и дверь захлопывается, а в приёмной снова воцаряется тишина.

Я стою посреди комнаты с чашкой в руке, слушаю, как стихают его шаги, и почему-то чувствую, будто вместе с ним из